Представители киевского дискуссионного клуба «Ликей» поговорили с представителями креативного класса и молодыми философами Одессы о том, какое значение вкладывается в понятие дома и что поможет влиться в новое сообщество после переезда.

Они усилили обсуждение теоретической базой социальной феноменологии с помощью текстов Альфреда Шюца — австрийско-американского философа и социолога, основоположника феноменологической социологии. В обсуждении участвовали Михаил Козаков — культуролог и аспирант кафедры философии в ОНУ имени Мечникова, Екатерина Моцарт — антропологическая исследовательница, магистр философского факультета КНУ имени Тараса Шевченко, Елена Козакова — культурологиня, аспирант кафедры философии в ОНУ имени Мечникова, Владимир Бурковец — бакалавр философского факультета КНУ имени Тараса Шевченко.

К ним также присоединились Евгения Селезнева — предыдущая главная редакторка журнала «Про|странство» и её преемница Евгения Иванова, которая также является кандидатом философских наук, доцентом кафедры философии в Одесской морской академии. Свой вклад в дискуссию внёс и Одессит — личность с чувством юмора и запасом историй об Одессе, которая осталась инкогнито.

Делимся основными тезисами дискуссии.


Михаил Козаков: Что такое дом? Там зарождается то, что мы потом можем нести через всю жизнь, и куда хотим вернуться снова и снова? Дом — это пространство, которое обязательно делится с другими. Это место, где я живу в том, что можно назвать «мы-группа».

Мне было бы интересно, что бы Шюц написал теперь про дом и мы-группу в эпоху современных технологий и соцсетей. Мы проецируем понятие мы-группы на многое из того, что имеем в виртуальном мире, и неплохо получается. Но всё же, заменяя живое общение соцсетями, мы чувствуем, что нам чего-то не хватает — принадлежности этой мы-группе. Именно благодаря ей мы можем смотреть на мир и оценивать «внешние» по отношению к ней процессы. Именно эта группа приближает нас к ощущению чужого, другого, иного; это — дом. Попадая в пространство дома, проживая его пространство с другими людьми, я сам становлюсь человеком.

С чего начинается дом? У Шюца — с колыбельной матери, с бабушкиных пирожков, со сказок, которые тебе рассказывал на ночь отец, с тёплого парного молока. Шюц вспоминает ветеранов. Почему? Это одна из самых ярко окрашенных ситуаций. Мир, с которого возвращается ветеран, — диаметрально противоположный и экстремальный. Ветераны рассказывали о том, что у них с домом связан запах молока, который был на их ферме, вкус бутерброда, тёплая одежда. Из моего опыта общения с другими людьми, у многих с домом связан вкус сгущёнки.

Очень часто дом —то, что несёт в себе некие ощущения светлого счастья. За них мы готовы бороться и умирать, защищать их ценой своей жизни. Дом вызывает ощущение и желание жертвовать. В нашей ситуации это очень интересно. Что мы в Украине подразумеваем под словом «дом», когда говорим о стране? А когда говорим об Одессе? Киеве? Что мы подразумеваем под тем, что я являюсь частью мы-группы в этом доме?

Екатерина Моцарт: Шюц в своих трудах много играет с прошлым, теперешним и настоящим. Исходя из его позиции, может ли Одесса стать домом для человека, который приехал туда и не знает историю этой мы-группы, частью которой он теперь хочет стать?

Михаил Козаков: Сейчас я часто слышу, что Одесса «уже не торт». Мол, когда-то она была настоящей, а то, что сегодня — уже не Одесса. Но ведь те, кто приезжает сюда, не знает этой «настоящей Одессы». Они проживают то, что есть сейчас, со своими плюсами и минусами, которые существуют всегда.

Когда мы говорим о чужаке, который со стороны наблюдает за некой мы-группой, возникает мысль: «Может ли он адекватно судить о ней?» Нет. Для этого у него нет категориального и понятийного аппарата, который помог бы ему сформировать суждения. Он живёт в своей группе, которая мыслит и существует по-своему. Его взгляд на новую среду будет все равно исходить из взглядов его собственной группы.

Когда я начал учить латынь и греческий, стал лучше понимать украинский язык. Изучая чужое, ты лучше начинаешь понимать своё. Но чтобы узнать хорошо внутренность, тебе необходимо жить здесь и стать частью этой группы. А для этого прежде всего надо иметь желание.

Вот у нас с женой есть друг-американец, который живёт в Одессе около 5–6 лет. Он не знает ни русского, ни украинского языка, и его круг общения очень ограничен. Он смотрит на всё со своей американской колокольни, жалуется, что скучает по каким-то блюдам. На самом деле ему не хватает не этих продуктов, а его дома. А он продолжает жить и страдать в Одессе. Хоть и женился здесь, но совсем не пытается включиться в группу.

Может ли группа отторгнуть? Да, если будешь продолжать вести себя как сторонний наблюдатель. Если же будешь пытаться стать частью — тогда всё поменяется. Как говорил сам Шюц, английский язык можно изучить, но вы никогда не станете носителем, пока не будете писать любовные письма на нём.

Что надо, чтобы стать одесситом? Полюбить Одессу с её прошлым и будущим. Вот, к примеру, я, когда приехал в Одессу с Житомира, ничего не складывалось. Но когда через пять лет мне надо было решать, уезжать или нет, я понял, что у меня ни с одним городом не было таких отношений — бурных, страстных и очень интересных.

Екатерина Моцарт: В Житомире у тебя были свои способы взаимодействия с миром, свои привычные культурные практики, повседневные ритуалы и т.д. Когда ты сюда переезжал, ты был посторонним со своей собственной интерпретационной схемой Одессы, сформированной в пределах мы-группы Житомира. И вот, когда ты стал деятелем, а не наблюдателем мы-группы Одессы, можешь ли ты подняться над этим и проанализировать отличия этих двух мы-групп?

Михаил Козаков: Когда я приехал в Одессу, меня удивила разница культур. Cеверо-запад Украины отличается от южной Одессы. Например, в Житомире более гомогенное общество, а в Одессе более гетерогенное: здесь больше национальностей, менталитетов, языковых групп.

Житомир — небольшая административная единица, где в основном украиноязычное население. Всё крутится вокруг сельской местности и всего, что с ней связано. Существует советский контекст: люди ностальгируют за своим прошлым при СССР — тем, что они считают домом. С другой стороны, присутствует околопатриотическая позиция.

Есть город Одесса, как центр, как понятие притяжения, но смыслы, которые в него вкладывают, у каждого свои. У кого-то это будет пророссийская Одесса, у кого-то националистическая, у кого-то европейский миф, у кого-то — советский. Мы также не говорим сейчас о том, что думают другие члены общества, которые не слишком ярко выражают свои позиции. Мусульмане, например: что для них Одесса?

Одессит: Вот вы говорили про мифы, а у меня такое впечатление, что Одесса сейчас охвачена какой-то идеологией коммерции. Отношение к городу похоже на «приехать, взять и уехать; приехать, взять и увезти куда-то». Вот раньше наоборот было — все только привозили сюда: французы, турки, молдаване.

Постоянно меняются лица. Раньше я ходил в магазины или какие-то учреждения, и там были одни и те же люди. Теперь каждые полгода или меньше появляются новые сотрудники. Я уже устал налаживать связь с ними. Только налажу коммуникацию —человек уезжает. Не успеваешь выстроить связь, и надо уже начинать заново.

Екатерина Моцарт: А можно детализировать одесские практики? Чтобы не говорить о глобальных настроениях и политических убеждениях, а отталкиваться именно от микросоциологии, о которой рассуждает в своих работах Шюц? Что-то вроде  повседневных практик, типа передачи оплаты за проезд при входе.

Михаил Козаков: Почему я начал с глобальных тем? Я не согласен с позицией микросоциологии Шюца в том, что это должно быть либо макро, либо микро. Наши маленькие жизненные мифы строятся в границах больших мифов, которые борются в нашем сознании. Мне интереснее, как большие мифы, в которых мы живём, влияют на наши повседневные практики.

В Житомире, где менее 300 тысяч жителей, в воскресенье днём на улицах никого нет. В Одессе 300 тысяч — это один микрорайон. Второе различие — языковое. В Одессе человек слышит разные языки. В основном, конечно русский, но за последних 2-3 года украинского стало гораздо больше. Много также английской речи, арабские языки. В Житомире вы такого не встретите.

Житомир — архетип поля. Вы выходите на улицу, а у вас «лани широкополі», просторы, леса. В Одессе много людей, мы здесь ближе друг к другу физически, но дальше эмоционально. Правда, благодаря виртуальной реальности, это теперь везде одинаково.

Елена Козакова: А у меня своё мнение про пространство и как стать где-то «своей». Нужно создавать свои традиции с этим городом. С маленьких традиций на новом месте начинается новая жизнь, строится дом.

Евгения Иванова: Думаю, связь с домом тебя держит, пока ты направляешь туда энергию и внимание. Невозможно нигде создать новый дом, пока у тебя ещё крепка связь с предыдущим местом, пока ты не начнёшь постоянно уделять внимание новому дому.

Михаил Козаков: У Шюца, когда ты выходишь из дома, ты для него утерян. Очень странная ситуация выходит, парадоксальная — ты ассоциируешь себя с домом, который находится у тебя в сознании, в твоих воспоминаниях, но его уже нет в реальности. А люди, которых ты ассоциируешь с домом, они там и живут, но уже без тебя. Новая реальность, новая семья, где тебя примут, — это тоже уже будет нечто иное.

Екатерина Моцарт: Я думаю, что Шюц скорее пессимистично настроен по отношению к возможности обретения нового дома. Останки предков всегда остаются на одном месте, куда бы мы не переехали. Ты перебираешься туда, где похоронены чужие люди, предки местных жителей. То есть, существует что-то, что ты не сможешь увезти с собой, и то, что никогда твоим не станет. Он поясняет это на примере эмигрантов. Допустим, украинцы могут влиться в мы-группу, переехав в США, и не заметить этого. Впрочем, у них всё равно останутся некоторые вещи, например, тяга к национальной кухне, которая символизирует родину.

Евгения Иванова: Писатель Габриэль Гарсия Маркес говорил, что человек прирастает к земле, когда там уже похоронен кто-то из его родственников. В таком случае меня нельзя считать одесситкой, ведь мои родители перехали сюда из других городов.

Одессит: А мне интересен сам этот феномен перееезда. Почему вообще существуют «понаехавшие»? Почему люди бросают свой дом и уезжают? Почему не остаются и не создают что-то новое там, где родились?

Екатерина Моцарт: Если говорить про видение Шюца, то человек съехал, скорее всего, потому что не было возможностей полностью реализовать свой потенциал, достичь своих целей.Михаил Козаков: Человек становится слишком широким для своего пространства. Некоторая группа может тебе не подходить по определённым позициям, и это нормально, такую группу можно менять. Почему бы не переехать туда, где тебе хватит места? Ведь всё равно кто-то приедет на то место, которое ты оставил.

Шюц описывает чисто традиционную культуру. Мы же сегодня живем в ситуации постмодерна, условно нетрадиционного общества. Когда он говорит про останки, мы понимаем, что он не жил в глобализированном мире. У нас бывает куда больший культурный разрыв между разными поколениями украинцев, чем, допустим, между сверстниками современной Украины и Голландии.

Екатерина Моцарт: Давайте проведем мыслительный эксперимент. Человек живёт в поселке, где все читают и знают только об украинской литературе, и ничего о любой другой. Этот же человек начитался немцев, знает их язык и «варится» в их культуре. У него возникают недоразумения с соседями, потому что человек больше не вписывается в их среду. Вопрос в том, можно ли реально изолироваться от окружающего общества и его влияний? И в том, возможно ли стать частью мы-группы, в которой ты не находишься физически? Как в таком случае найти это чувство дома?

Михаил Козаков: Только созданием очередного мифа. Примером тому стиляги в Советском Союзе, которые создали некий свой миф, субкультуру, новую реальность для себя самих.

Из-за этого тебя могут считать странным. Ты продолжаешь жить в этой группе, тебя принимают, но с примечанием: «А, ну это же наш Ванька-дурачок, он Шевченко не читает, он читает Гёте». А ты читаешь и думаешь, что немцы живут именно так, как написано у Гёте. Ты выпадаешь и из этого общества, становишься маргиналом.

Шюц тоже так говорит: либо тебя общество принимает и ты становишься его частью, либо ты маргинализируешься. Он не упоминает об этом в «Возвращении домой», но позиция похожа. Если ты вернешься в дом и не воспримешь его таким, каким он теперь стал, всё, что в нём изменилось, — ты станешь маргиналом.

Екатерина Моцарт: Что может быть особенностью Одессы как дома для людей, которые тут живут? Поскольку я бываю здесь проездом и не собираюсь оставаться, я воспринимаю этот город через сетку стереотипов киевской мы-группы. Было бы очень интересно протестировать, насколько моё стереотипное восприятие как приезжей соответствует видению местных жителей.

Во-первых, мне говорят, что в Одессе гетерогенное сообщество, а мне кажется, что наоборот. В отдельных социальных группах, например, среди представителей креативного класса, все друг друга знают. Может, не лично, но в целом это одна тусовка, всё гомогенно.

Евгения Селезнева: Я бы сказала, что это не тусовка, а скорее какая-то прослойка. Все друг друга знают, но при этом остаются поляризоваными, даже относительно тех же мифов.
Евгения Иванова: То, что вы фейсбук-френды, ещё ничего не значит.

Екатерина Моцарт: А у вас нет ощущения вот этого «чужого», будто туристы пришли и отобрали у вас все красивые места в центре?

Одессит: У нас нет такого «любим или не любим это место». У одесситов нет времени, им это неинтересно. У них свои маршруты, своё место в этом городе, им не надо ничего объяснять, они просто говорят «Я вас найду», если нужно будет встретиться.

Михаил Козаков: Когда исходил город вдоль и поперёк, когда у тебя с каждым углом связаны воспоминания, тогда он становится еще больше своим. Есть места, которые для других будут вообще не примечательными, но ценными для тебя.

Евгения Селезнева: Когда-то я часто ходила через Дерибасовскую, потому что жила на соседней улице. Меня раздражали не туристы, а скорее люди, которые постоянно на Дерибасовской пытаются контактировать с туристами — промоутеры, попрошайки и т.д.

Одессит: Парадокс Одессы — в соединении курортного посёлка с культурно-рабочим миром, когда в транспорте одни едут на работу в костюмах, другие — на пляж в бикини и тапочках. Одесса за последние пару лет превратилась с провинции в подобие мегаполиса. Но я опасаюсь, чтобы это не рассыпалось всё скоро. На домах больше объявлений «сдам», чем «куплю», и во всём этом ощущается пустота.