В каждом городе, районе и даже микрорайоне есть пространства, которые мы сознательно не замечаем. Мы вычеркиваем их из восприятия и таким образом теряем целостную картину мира. Например, уродливые царь-балконы — сколько их на вашей улице? А где ближайшее кладбище, каковы там надгробные памятники? Можете ответить, где ближайшая действующая публичная уборная?

Даже после трех положительных ответов, для большинства такие пространства остаются изолированными. Почему так случается и что с этим делать — искали ответы на вопросы на Втором украинском урбанистическом форуме в Запорожье.

Захоронить нельзя приходить

«Существует мнение, что после смерти мы станем равными. Но присмотритесь к кладбищам внимательнее. Только на военных надгробия лаконичны и унифицированы, большинство же кладбищ делится на сектора, и видно, где покоятся усопшиепобогаче, а где — победнее. На Лычаковском кладбище во Львове есть сектор „Пшонка стайл“ — огромные склепы с большими мозаиками, глядя на которые, сразу понимаешь, что у людей, заказавших такое, куча бабла. А немного дальше — захоронения шестидесятых годов со скромными и знаковыми крестами», — рассказывает Галина Герасим, исследовательница и преподавательница социологии Украинского католического университета.

Кладбища формируются политически. Ярким примером являются захоронения Третьего рейха, во времена которого кладбища стали некой формой искусства. В некрополях-парках развеивали прах среди деревьев. Останки должны были удобрять землю, от чего она должна была стать более немецкой. Солдат хоронили на землях, которые Германия планировала захватить, это должно было легитимизировать претензии на территории.

Сейчас в тренде биозахоронения. Это экологичный способ захоронения — тело запаковывают в капсулу, а спустя некоторое время из останков прорастает дерево. Для Украины захоронения — скорее политический манифест. Однако у нас проблема не столь актуальна, как в США. В этой стране после смерти Авраама Линкольна, тело которого забальзамировали и повезли в турне по Штатам, стало популярно бальзамирование. Но такая методика довольно опасна для окружающей среды, столетием ранее для нее использовали мышьяк, и теперь кладбища с забальзамированными телами токсичны; сегодня для бальзамирования используют не менее опасный формальдегид.

Еще один вариант — сегрегация пространства, то есть отделение. В Берлине выделили территорию для захоронения тел евреев. Во времена нацизма кладбища становились убежищами: в больших склепах прятались еврейские семьи. Сегрегацию видим и во Львове, примером чего является Холм славы. То, как мы обращаемся со своими умершими, может многое о нас рассказать. Мы притворяемся, что не слышим их, выталкиваем их в другое пространство. Это не совсем правильно, ведь эту смыслообразующую территорию захватят другие. Кроме того, политики таким неочевидным способом влияют на нас. Не слишком ли сильно? Мы можем обезопасить эти места, начав о них говорить.

Туалетная культура

С одной точки зрения, пойти в туалет — абсолютно естественная потребность, с другой — довольно деликатная тема. Но вся эта деликатность заканчивается, когда припечет, и все культурные и социальные аспекты отходят на задний план, а все мысли лишь о комфортной реализации потребности.


О туалете нельзя умалчивать — он должен быть по умолчанию


«О туалете нельзя умалчивать — он должен быть по умолчанию, — объясняет социолог Алла Петренко. — То, насколько реализована эта услуга в городском пространстве, говорит об уровне цивилизованности города».

«Есть ли уборная?» — казалось бы вопрос не сложный, но возникает множество дополнительных вопросов об удобстве и комфорте.

Первый — гендерный аспект и маркирование. С 20-х годов прошлого столетия большинство уборщиц — женщины, чье присутствие никого не смущает. Это подтверждает мысль об общем пространстве уборных, ведь что делать отцу с дочкой или маме с сыном, куда им бежать? Или почему пеленальные столики только в женских туалетах?

Безопасность. Пространство уборной — пограничное между приватным и публичным, то есть является зоной уважения и самоуважения.

Инклюзивность. Туалеты должны быть удобными не только для людей с инклюзивными потребностями. Но и для туристов с багажом, для родителей с коляской, для людей с костылями — куда пристроить вещи? А что, если нужно переодеться или осуществить гигиеническую процедуру?

Туалет — не только для того, чтобы справить нужду. Это — коммуникативное пространство. Урбанист Энтони Таунсенд в книге «Умные города» пишет о случаях, когда горожане общались с городскими властями через туалет, или же оставляли сообщения согражданам, например о митингах.

Сейчас довольно востребована идея приложения, которое бы показывало ближайшие уборные — оно было бы полезно для туристов, незнающих язык, и для тех людей, которые по этическим соображениям стесняются о таком спрашивать.

Балконы: кто сверху

Одни исследователи считают, что балконы появились произвольно с развалом СССР, другие, — что они были запланированы. В них проявляется вечная борьба архитектурного замысла, комфорта и жадности.

Во время нацистской оккупации было запрещено размещать что-либо на балконах, а в хрущевское — уже натягивали веревки для сушки белья и приделывали козырьки. В шестидесятых появились застекленные балконы. Менялись материалы основ — дерево, метал, и пластик евроремонтов. Балкон стал дополнительным пространством для разных потребностей.

«Недавно я видел проект „недостроенного“ дома французского архитектора — где каждый житель может трансформировать свою часть фасада по собственному усмотрению. Каков будет вид здания, как он будет трансформироваться в пространстве и времени — неизвестно. Наши балконы уже доросли до такого», — рассказывает Александр Бурлака, урбанист и исследователь.

Жители города формируют лицо города. Они самовыражаются через балконы, протестуя против одинаковой застройки. Это неплохо, однако неорганизованно. Поэтому, если архитектура — это портрет социальных отношений, то нам стоит начать диалог.

Записала Виктория Андрєева

Оформление: Елена Зублевич