Британец Уиллем Блэкер — программный координатор и лектор факультета сравнительной культуры России и Восточной Европы в Школе славянских и восточноевропейских исследований Университетского колледжа Лондона. Он исследует историческую и культурную память в странах Центральной и Восточной Европы, неоднократно переводил украинские книги, среди последних — книги Олега Сенцова.
На киевской публичной лекции «Посткатастрофичный городской текст: (про)чтение города в послевоенной Восточной и Центральной Европе» Блэкер рассказал, как тексты могут быть материалом для исследований исторической и культурной памяти, кто эти тексты создает, и какое значение они имеют. Мы законспектировали основные тезисы выступления.
Городские метафоры
Когда мы говорим о связи литературы и города, прежде всего имеем в виду репрезентацию города через литературные произведения. Но существуют иные измерения этих отношений. Город сам по себе может рассматриваться как полноценный текст. Речь идет о зрительных метафорах, которые помогают понять образ города не только в художественных в произведениях, но и физического пространства, в котором развиваются различные нарративы. Идея города-текста, насыщенного метафорами, имеет длительную историю. Такой город — часть городской, а также литературной теории, появившейся в период модернизации конца XIX века. Это был период стремительных изменений и урбанизации в западном мире.
В работах писателей и мыслителей того времени — Вальтера Беньямина, Карла Маркса, Зигмунда Фрейда — типичный город показан как текст, и это означает, что мы способны прочитать и понять город, а также можем контролировать этого современного монстра.
Как работает городская память
Теоретики культурной памяти старались понять, как работает память в урбанистической среде. Сравнивая город с доской, они подчеркивали, что с него невозможно стереть все тексты, написанные ранее. В прошлом веке эту идею продолжали разрабатывать многие теоретики, фокусируясь на роли городского жителя и индивидуальной субъектности. Горожане — читатели и авторы городского текста. Каждый может интерпретировать и изменять текст города как ему заблагорассудится, а также вносить правки своим передвижением, ведь маршрут пешехода можно сравнить с созданием фразы — искусством подбора правильных слов. Эту идею мы можем найти у мыслителя Ролана Барта или урбаниста Кевина Линча, которые говорили о теории чтения и написания города.
Юрий Лотман называет город семиосферой и говорит о том, что город является семиотическим механизмом, отображением и генератором культуры. Действительно, живя в городе, мы постоянно читаем — слова, выражения, символы, рекламу, расписание, различные инструкции. Мы постоянно соприкасаемся с реальными текстами. Не зря Лотман называл город плавильным котлом величайшего количества кодов и текстов.
Конечно, мы говорим не только о тексте в прямом понимании этого слова. Мы говорим также о визуальном языке архитектуры и скульптуры как о способах коммуникации, например памятники имеющие элементы текстов.
Архитектура сообщает нам много информации об истории города и его жителей, о политике и развитии. Мы наблюдаем, как планируется город, как идеи планировщиков ретранслируются улицами. Например, в Киеве чрезвычайно информативными являются надписи и муралы Софийского собора, рассказывающие истории развития города и издания. Благодаря памятнику Богдану Хмельницкому мы можем узнать больше о зависимости украинских земель от Москвы.
Кроме того, мы видим подробности политики времен установления этих памятников. Хаотические фасады возле метро — яркий пример конца жестокого контроля уличного пространства после 1991 года и начала дикого капитализма, а также отсутствия управления общественным пространством.
Жить в городском пространстве сегодня означает жить на страницах палимпсеста и ходить по стопам тех, кто жил здесь до нас, и писать собственную историю поверх их истории, стирая следы существования, заменяя их своими. Например, Игорь Померанцев, описывая Черновцы как город-цитату другой эры, утверждал, что убрать кавычки с этой цитаты может только внимательный исследователь. «Ты идешь по городу как по цитате и читаешь ее. Предыдущего города уже нет, но остались обрывки предложений, обломки слов, которые вошли в культурный оборот, и общественное сознание».
Городской архив и литераторы-архивариусы
Ролан Барт считал, что вместо разговоров о метафорах, нужно изучать прямую речь города, понимать его буквально. В таком случае нам нужно обратить внимание на литературные тексты. Они являются ключевой частью того, что называют городским архивом. Это обусловлено взаимодействием не только внутренней и внешней топографии, но и разных архивных уровней, среди которых — сеть литературных аллюзий.
Архив — место, где прошлое выстраивается и обновляется. У каждого есть свой архивариус, повестка дня, цели. Все это, конечно, субъективно и избирательно. Городской архив — непостоянен и не фиксирован. Михаил Бахтин писал, что каждый раз исторические тексты переосмысливаются и перечитываются, приобретая новый смысл, входя в диалог с другими текстами. Это касается и городского текста.
Тут важно сказать о роли писателя в формировании городской памяти — литераторы являются социальными игроками. Мы можем описывать их как активистов памяти. Они используют мультикультурное прошлое, чтобы создать современный культурный диалог.
Как формировалась память в послевоенной Европе
Во время войны государства Центрально-Восточной Европы пострадали от физического уничтожения и вынужденной миграции населения. Эти факторы изменили характер городов, их ландшафт, социальные связи между различными слоями населения, отношение жителей к городу. Такие деформации сильно заметны в некоторых приграничных городах, например, во Львове, Вроцлаве, Гданьске, Калининграде.
Один из самых влиятельных теоретиков современности и памяти Конрад Лоренц пишет о том, как модернизация, урбанизация, массовые переселения людей отрицательно влияли на коллективную память в Европе ХХ века. После войны население в некоторых городах было отрезано от родины. Много новых жителей польских Гданьска или Вроцлава были принудительно переселены с западной Украины, Беларуси или Литвы. Часто травма переселения не давала им почувствовать связь с новым местом жительства, прожить полностью опыт перемещения.
В случае Польши, с ее опытом немецкой оккупации, мы должны осознать откровенно агрессивное отношение к городам, ранее принадлежавшим Германии. Такая позиция переселенного населения часто совпадала с официальной политикой и пропагандируемыми ней нарративами. Новая власть стремилась к легитимизации нового геополитического устройства и хотела, чтобы население забыло об изменениях границ, вынужденной миграции и насилие, которое сопровождало эти процессы.
В Польше подчеркивалась историческая связь этих территорий с Речью Посполитой, чтобы присутствие немцев и сформированный ими характер были забыты. В городах Силезии даже устраивали социалистические соревнования среди жителей — кто сотрет больше немецких надписей с фасадов. Памятники, названия улиц и других культурных объектов переделывались на советский лад.
Евреи в послевоенной памяти городов
Угнетение евреев сильно повлияло на память в Европе. Еврейские кладбища в Украине разбирались на строительные материалы. Синагоги и другие религиозные здания использовались как спортзалы, склады или уничтожались. Советская власть пыталась удалить одно из главных мест Холокоста — Бабий Яр в Киеве из памяти города. Она считала, что страдания евреев во время войны было мелкобуржуазным национализмом, отвлекающим от страданий и триумфа всего советского народа. Бабий Яр также хранил память коллаборации местного населения с нацистами и позорную историю смерти советских заключенных и пленных в немецких лагерях, — все это не совпадало с идеей советского нарратива о войне.
Городской текст цензурировался, жестко контролировался, им манипулировали. Впрочем, память и история города постепенно возвращаются. Сначала это делалось медленно, но впоследствии набрало оборотов. Это произошло благодаря местным историкам-энтузиастам, работавшим над сохранением исторического наследия. Они занимались уходом за еврейскими кладбищами, разыскивали следы довоенных жителей, в том числе текстуальные, как, например, надписи на надгробиях.
Писатели сыграли очень важную социальную роль. В 1970–1980-х память о сложной истории начала возвращаться. Польские литераторы Тадеуш Конвицкий, Ольга Токарчук, Чеслав Милош начали писать о забытых немецких и еврейских городах. В польской литературе это получило название «литература малых родин» — поворот от масштабного идеологически-национального дискурса к местной идентичности. В Украине большую роль в восстановлении памяти о еврейском населении, написав «Бабий Яр» сыграл Анатолий Кузнецов. В Советском Союзе писатели, восстанавливавшие разрушенную память текстами и высказываниям, пострадали от репрессий.
Сегодня города, о которых мы говорим, используют свою историю для продвижения посткоммунистического европейского имиджа. Еврейское культурное наследие является важной точкой для культурной активности — происходят сотни мероприятий, напоминающих о событиях тех времен. Часто это элемент местных туристических программ.
Записала Риана Абдулаева
