Пространство — это способ мышления, — сказал Мишель Фуко. Значит ли это, что, попадая в другое пространство, мы примеряем другой способ мышления? Блуждая или теряясь — не становимся ли мы Тесеями, ждущими спасительной нити, или же героями, отправившимися на поиски себя. На примере культовых фильмов и литературных произведений разберемся в образе странника. Возможно, даже сделаем субъективные, но все же выводы.

«По-настоящему ценные вещи — это взгляд и мысль», — писал Джон Раскин, а мы вольны растолковать это так: главное в наших перемещениях то, что видим, и то, как это мыслим. Поэтому можно заблудиться на собственной кухне, пережить нуминозный опыт в ванне, а в Париже не испытать головокружения от писаных красот. Но может случиться и наоборот.

Блуждание вечно как меандр: оно прорастает сорока годами скитаний в пустыне, живет в трипах постмодернистских трикстеров на красном «Шевроле импала» из «Страха и ненависти в Лас-Вегасе», в попытке ускользнуть от погони на «Додже челленджере». Оно в условно детском мультфильме «По ту сторону изгороди», в котором персонажи ищут дорогу домой, но кажется, попали туда, откуда выведет только герой уровня Вергилия.

Блуждания

Путешествие — одно из основных состояний человека, как в метафорическом, так и в прямом значении слова. В книге по сравнительной мифологии «Тысячеликий герой» Джозеф Кэмпбелл пришел к выводу, что общая сюжетная структура большинства мифов — путешествие архетипического героя. Герой покидает родной дом и отправляется в трудный и опасный путь. Трудности и испытания — это своеобразные лиминарные акты, дающие новые статусы и опыт.

Выделяют несколько целей путешествий: возвращение, поиск/антипоиск, служение, искушение и развлечение. Путешествие может быть запланированным или спонтанным, направленным вовне или внутрь. Оно может быть метафорой жизненного пути, историей взросления или самосовершенствования, дорогой к успеху или обретению себя. А в том, насколько формула поиска себя и места прочно вшита в нашу «матрицу», убеждаешься, вспомнив популярное сказочное задание: «пойди туда, не знаю куда; принеси то, не знаю что».

Говоря о карте странствий, можно расставить основные точки, вернее, одну — дом и его оппозицию. Русский филолог, историк культуры, основатель исследовательской школы теоретической фольклористики Елеазар Мелетинский считал, что в мифах и эпосе «основные подвиги героев сводятся к добыванию… культурных или природных объектов, то есть устройству человеческого мира, к защите созданного космоса от сил хаоса и к защите племени-государства от иноплеменников и иноверцев… Проблематика «Дома» и «Бездомья» вписана в сюжеты эпосов («Илиада» и «Одиссея», «Беовульф», «Песнь о Нибелунгах», «Джангариада», «Слово о полку Игореве»), где доминирующими архетипическими образами являются «Дом-отечество», «Дом-родина», «Дом-отчий край».

Один из ярких героев-странников — блудный сын. Евангельская притча о нем — один из популярнейших эпизодов Священного Писания. Она повествует не об однократных событиях или частной жизни, но о том, что по убеждению соучастников притчевого дискурса, — существовало и будет существовать всегда, что неизменно или что случается постоянно. Сюжетная схема в «Словаре-указателе сюжетов и мотивов русской литературы» представлена так: «два брата — старший остается с отцом, младший покидает отчий дом — его неправедная жизнь, обнищание и голод — возвращение в отчий дом и покаяние — радость отца и почести вернувшемуся сыну».

Абсолютно другой тип странника — странник городской, без морали и определенной цели, а именно фланер. Французский литературовед Сент-Бев писал, что фланирование — «нечто прямо противоположное безделью», а французский писатель Оноре де Бальзак описывает фланерство как «гастрономию для глаз». Тема любителя уличной жизни, наблюдателя, городского бродяги и скитальца впервые появляется в сочинении Эдгара Аллана По «Человек толпы». Термин «фланер» закрепился в гуманитарных науках благодаря Шарлю Бодлеру, и впоследствии, — эссе Вальтера Беньямина, в котором фланер фигурирует в качестве центральной фигуры современной жизни. Фланером называли упомянутого Оноре де Бальзака, а еще — Леона Гозлана, Альфреда де Мюссе, Теофиля Готье, Шарля Бодлера, Барбе д’Оревильи, Стендаля, Пьера Лоти — ярких представителей парижской литературы середины XIX века.

Бродяги в литературе

Говорить мы будем, конечно, не обо всех, а только о самых известных персонажах, которые, словно грибница, влияют на экосистему. Неоригинально начнем с Одиссея, чей путь домой по окончании войны затянулся на десять лет из-за гнева Посейдона. Важен мотив дома — точки на карте, куда нужно и можно возвратиться. И теперь, говоря «одиссея», подразумеваем любое долгое странствие, обычно сопровождаемое разного рода трудностями и превратностями судьбы. Иная история у Пер Гюнта, героя одноименной пьесы Генрика Ибсена. Во время скитаний, длящихся пятьдесят лет, он испробовал многое, в том числе, побывал в титуле императора в сумасшедшем доме Каира. Но и где и когда он был самим собой? По возвращении домой вопрос о собственном Я стал особенно острым. Линию поиска себя, путешествия внутрь продолжает Леопольд Блум из «Улисса» Джеймса Джойса. Время перемещений, как и география странствий, гораздо короче и не так широка — день в Дублине. Герой блуждает, а его путь строго хронометрирован, места точно описаны: заведения, здания, достопримечательности — то есть «уличная фурнитура», по выражению писателя. Эти блуждания прорастают вглубь и открывают нам «внутренности» переживаний.

Близок по гибкости пространства «Замок» Франца Кафки. Исследователь творчества писателя К. Хермсдорф, отмечает: «действие … “Замка” разыгрывается в безвоздушном пространстве, на лишенной истории ничейной земле». Это блуждание в минус-пространстве землемера К., — аллегорическая фигура, призванная описать поиски человеком своего места в этом мире. Главная дорога деревни, а также коридоры «Господского подворья» — своеобразный лабиринт, один из главных символов Кафки. Сущность лабиринта определяют не столько пространственные характеристики (главная дорога деревни, по сути, прямая), сколько взгляды, сбивающие К. с пути, и время.

Но есть и дорога как образ жизни. В «Сатириконе», где герои — трое молодых людей без определенных занятий и с сомнительным прошлым, скитания — это скорее, то пространство, где герои высматривают, чем поживиться за чужой счет. А как насчет «дорожного» романа Владимира Набокова «Лолита»? Герой меняет точки-стоянки, как перчатки. Для чего? И для того, чтобы не быть настигнутым, и потому, что такие незаконные отношения возможны только в транзитном состоянии.

Собственно дорога, путешествие и скитание — одни из атрибутов плутовского романа. К таким можно отнести упомянутый «Сатирикон» и добавить «12 стульев» Ильфа и Петрова. В последнем случае дорога и перемещение становится катализаторами характеров, проявляют черты героев, и не самые лучшие, ведь пронырливость — то, что требуется в таких ситуациях.

Путь без цели, дорога как место поиска себя стала важным мотивом поколения битников, как книга «В дороге» Джека Керуака. О ней он написал: «По-настоящему, это история двух дружбанов-католиков, колесящих по стране в поисках Бога. И мы его сумели-таки найти. Я нашёл его в небе, на Маркет-стрит, в Сан-Франциско, а у Дина (Нила) Бог всю дорогу струился потом по лбу. Для праведника другого пути не бывает: во имя Бога ему следует исходить потом. И как только его удается найти, он навсегда водворяется в своей Божественности, и честное слово — больше об этом говорить не следует».

В фильмах

Во многом герои фильмов схожи с героями книг, но в кино используют визуальные приемы, и таким образом фланирование находит свое буквальное воплощение. Вот как в «Берлин: симфония большого города» Вальтера Руттмана (1927), или в фильмах Джима Джармуша, где герои блуждают, идут одними и теми же маршрутами, а также целенаправленно исследуют город.

Дорога может стать символом поколения. В «Исчезающей точке» Ричарда Сарафьяна (1971) главный герой по фамилии Ковальски перегоняет белый «Додж челленджер» из Денвера в Сан-Франциско. В перерывах между погонями, перегонщик сталкивается с различными людьми: ловцом змей, хиппи, байкерами… — каждый из которых представляет определенные идеи. Герой же становится символом того, кто пошел против системы, за кем гонится мир, но поймать (кажется) не может.

Еще один фильм, связанный с машинами — «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» Терри Гиллиама (1998), где поездка превращается в психоделический трип, а оба героя проходят через наркотический бред и ужасающие галлюцинации. Зачем? Это путешествие вглубь себя, а вместо многолетних скитаний — ускоренные переживания в измененных сознаниях. Тему перемещений внутри можно продолжить фильмом «Быть Джоном Малковичем» Спайка Джонза (1999), где герои отчаянно хотят исследовать мир посредством другого человека, как бы путешествуя в нем, но не значит ли это, что на самом деле они заблудились в себе? Можно запутаться и в собственном прошлом, перепутав его с настоящим, как герои «Вечного сияния чистого разума» Мишеля Гондри (2004). И тогда скитания во времени должны помочь разобраться не только в себе, но и в своих отношениях с другим человеком, они становятся своеобразным визуализированным анамнезом болезни и зеркалом. В этом корпусе примеров особенно заметно, что внутренние империи каждого человека настолько огромны, что странствия по их землям не менее опасны и непредвиденны, чем путешествия на край земли. Для чего такие странствия, к чему они приводят? Наверное, именно в период глубокого погружения в себя особенно актуально составление перечней своих территорий и тех, кто их населяет.

Возвратимся к героям Джима Джармуша. В Нью-Йоркском эпизоде «Ночи на Земле» (1991) таксист, иммигрант из Дрездена, плохо говорит по-английски, не умеет пользоваться автоматической коробкой передач и совершенно не знает Нью-Йорка. Его пассажир сам садится за руль, и везет куда нужно, а затем не зная, как добраться до центра города, герой теряется в Бруклине. Так он видит город абсолютно другим, нежели ожидал. Блуждания как бы высвобождают неизвестную часть пространства, открывают ее в «натуральном» виде. В фильме «Мертвец» (1995) Джармуш рассказывает о мистическом путешествии Уильяма Блейка (да, ассоциации с писателем и мистиком не напрасны) и индейца по имени Никто по Дикому Западу к Тихому океану. Герои проделывают долгий путь от инфернального города эпохи промышленной революции сквозь зеркальные воды реки забвения к покинутому жителями культовому центру вымирающего племени индейцев. Это путешествие в промежуточном состоянии между жизнью и смертью, знанием пути и потерянностью и ментальных метаморфозах.

Путь домой — частый сюжет и в детских фильмах и мультиках. В ленте «Там, где живут чудовища» по книге Мориса Сендака герой, отдав предпочтение фантазии, попадает в Страну Чудовищ, где становится их королем. Но в какой-то момент ему становится одиноко, и он возвращается домой. В детских произведениях точка дома особенно четко артикулирована. Одновременно дом может быть символом нормальной жизни. В фильме «По ту сторону изгороди» Патрика Макхэйла (2014) — братья попадают в условно сказочный мир, а в поиске дороги домой, проходят через испытания. По мере приближения финала, становится понятно, что дорога домой — это скорее дорога из потустороннего мира в мир живых.

Можно сказать, что мотив странствий — один из универсальных культурных кодов. Он моделирует пространственно-временную ткань бытия и показывает, насколько легко ее можно перекроить, прошить, украсить и приукрасить. Скитания, даже те, которые закончились удачно, то есть прибытием в нужную точку, совсем не гарантируют обретение. Любое путешествие похоже на чертово колесо, которое несется по холмам да по пригоркам — можно зачерпнуть много впечатлений и соприкоснуться со Вселенной, но вот что будет дальше? Искание собственного пути дает возможность перенести скучные картинки познания себя и мира в мифологический и глобальный контекст. А изоформы героев-странников, героев-скитальцев и героев-путешественников и просто фланеров настолько разнообразны, что можно найти любого на вкус и опыт, экстраполируя на него свои цели и опыт. Именно эта одновременная универсальность и индивидуализированность делает таких героев (или такую форму рассказа) универсальной и востребованной.

Автор: Анна Золотнюк

Иллюстрации: Катя Березовская