В Херсоне 7–16 августа прошла выставка «ХЕРАРТ 2020» — событие для города неординарное, поскольку о легендарном «херарте» бродили туманные слухи, но население en masse его в глаза не видело. Собственно, в таком систематизированном и претендующем на «эпохальный срез» виде его не видел никто. Организаторы — частный Музей современного искусства Херсона (МСИХ) и Благотворительный фонд имени Полины Райко — ступили на путь исследования и документации всего, что было создано в херарте за два десятка лет его отчётливого присутствия в местном культурном поле.

В выставочном зале областного отделения Национального союза художников Украины были представлены проекты и работы более 20 художников из коллекции МСИХа и частных собраний. Это картины, инсталляции, видеоарт и разнообразные музейные проекты. И даже «уголок музыки» — с афишами незабвенных «Рапанов» и ныне здравствующих «Кредитов», херартовских до самого нутра. Ко всем работам прилагались QR-коды, с помощью которых можно было перейти по ссылке и прочесть больше об авторе.

Сначала предполагалось показать только новые «рефлексии», но осмысление херарта потребовало ретроспекции — как иначе понять, какой путь он прошёл за годы своего существования и куда движется дальше?

Ирония, сарказм, особая локальная вибрация, треш, дерзость и антимейнстримный вектор как некий «фирменный» стиль, при этом очевидная глубина месседжей и видений — так коротко характеризует херарт основатель и директор МСИХ, художник-концептуалист Вячеслав Машницкий, замахнувшийся с соратниками на «музеефикацию» явления. Это намерение сгенерировало идею воссоздать символично интерьер музея в одном из залов — с протёртыми до дыр креслами и журнальным столиком — и отделить это пространство от зрителя классическим красным шнуром, будто говоря: «Вот, дорогие гости, «святая святых», вам сюда хода нет». Естественно, это была ирония над традицией консервативных культурных институций указывать народу его место.

Флешбэк: первый прорыв

«Нарисую х*й с натуры, как символ культуры…»

(группа «Кредиты»)

В марте 2013 года случилась первая попытка организованного выхода херарта в публичное пространство. В экспозиции были представлены работы Стаса Волязловского, Александра Жуковского, Вячеслава Машницкого и Александра Печёрского. Всё как-то быстро замялось, столкнувшись с ограничениями и сопротивлением со стороны «традиционалистов» от искусства и их «культуртрегеров». Гремевший уже тогда по стране и некоторым частям большого мира Волязловский, точнее, его работы в стиле шансон-арта были стыдливо спрятаны за шторку, дабы не оскорбить нежные херсонские сердца.

На память остался острый (по тем глухим временам) репортаж местного телеканала ВТВ на тему крамольной выставки с аффектированным желанием фрапировать публику («Вживати таке буквосполучення в ефірі заборонено, тому ми будемо його відповідно маскувати… Чи не перестарались організатори з назвою виставки — питання залишається відкритим, бо такий самий напис на паркані не завжди означає перші літери міста, і тим більше ці три літери нечасто асоціюються з мистецтвом…») и намеком на дикие неприличия в экспозиции. Cюжет крутился на нынешней выставке к вящей радости посетителей, уже попривыкших к тому, что совриск не щадит ни нежных сердец, ни «союзы художников».

Однако рано радовались. Пока писался текст, заехали к нам на выставку замечательные гости: Александр Ляпин (фотограф, куратор UPHA, главред отдела фото/видео информации «Укринформ») и Анна Войтенко (фотограф-документалист, «лучший фотограф-2009», участница UPHA) с миссией собрать информацию о херсонских аутсайдерских художниках для их проекта, нацеленного на изучение наива и арт-брюта в Украине в целом. Прекрасная задача, ибо до сих пор все это исследовалось очень фрагментарно, как часть локальных феноменов или коллекционерских интересов. Направил их к нам херсонский кинокритик Артур Сумароков, и мы сделали блиц-экскурс в историю херарта и его «наивистской» страницы.

Гости смотрели вышеупомянутый сюжет 2013 года и смеялись от души: запиканное журналистом название выставки и рассуждения о его уместности для публичного показа показались им «шедевральными». В этот момент ко мне подходят и доверительно сообщают, что пока мы будем ТАК называть свои выставки, «высокодуховные элиты» к нам ни ногой. А редакция газеты, считающей себя рупором прогресса, запретила своим журналистам писать о «похабщине». 7 лет мировой эволюции взглядов на современное искусство не смягчили этих «скрепоносных» людей. Или забегают представители классической богемы с криками «Где здесь письки-сиськи показывают?» А их нет особо у нас. Херарт оказался… не тот. Но об этом позже.

Трясина самопознания

Итак, серьёзная попытка отчитаться перед народом произошла. Её своевременность и необходимость очевидна — уже несколько лет по всей стране идет огромная работа по изучению истории «больших проектов» (в частности, феномен Паркоммуны и его репрезентация на Исследовательской платформе PinchukArtCentrе).

Кураторы нашей выставки — Машницкий и куратор МСИХа Семён Храмцов, инициировали «самоисследование», чтобы сделать херарт видимым и значимым не только для друзей и сочувствующих, но и для всего арт-сообщества. И, как всегда, увязли на самом первом этапе — а что, собственно, мы называем херартом? Плохой трип в области самоидентификационной тьмы начался.

Комментарий к первой выставке на сайте Фонда в какой-то степени характеризует, как вообще всё в херарте срастается: «Херсонские художники: Стас Волязловский, Александр Жуковский, Слава Машницкий, Александр Печёрский, работая автономно в начале 2000-х, и в то же время не без вербальных взаимовлияний, выкристаллизовали ряд презентаций совместных выставочных проектов под общим названием «ХЕР-АРТ».

Автономно, но не без вербальных взаимовлияний — точнее не скажешь. На финальном обсуждении выставки её участники делились своим опытом «вхождения» в херарт. У всех он разный, каждый идёт своим путём. Но эта условная «идеологическая» общность, ощущение свободы и возможность быть частью херартовской «спільноти» (не «спілки», как со смехом они прокомментировали), не подстраиваясь под «веления времени» и «старших братьев» всех мастей, и есть тот цемент, который всех скрепляет.

Всплыла и тема «украинскости» херарта, его независимости от влияния «старших братьев». Это однозначно «неимперское искусство». Перефразируя Алана Бадью, «южный ветер сбивает западную спесь», не принимая навязанных «империями» правил игры, их карго-культовских даров и институционального рабства.

Веря в силу институции как инструмента для выживания и продвижения в вечность (research&archiving), припадаю к МСИХовским истокам. И здесь начинается движение вдоль границ необозначенного/несформированного, в принципе необозначаемого и к окончательному формированию не стремящегося. Ведь, кроме общей географии, «икон» вроде Волязловского и автохтонной привязанности к этой земле, сшивать все фрагменты нечем. Хотя нити эти крепки.

Херсон как-то обозвали «чёрной дырой» на карте Украины — и он честно исполняет эту роль: всем, кто покинул его, это только кажется. Сила притяжения и способность искривлять всё, что только можно, включая ментальность, затягивает урождённого херсонца с неодолимой силой обратно — метафизически, естественно. Рождая где-то на чужой земле своё искусство, он подспудно знает, откуда оно растёт. И неважно, любовью или ненавистью к малой родине подпитанное.

Так, мы видим фотографа Вячеслава Полякова, живущего во Львове и известного далеко за пределами родины. Но херсонский период его «становления как личности и человека искусства» всегда с ним. На выставке представлена его «многослойная» серия «Between» («Між») — ещё in progress, но уже с читаемым конфликтом между «высокой эстетикой» и реальным украшательством нашей унылой урбанистической действительности. «Модерновые» постройки малых городов и поселков из безликого силикатного кирпича напрашиваются на декорирование в исполнении народных маляров (на одной из работ под картой города притаился таки ожидаемый всеми «заборный» х*й). Ультрапатриотические борды и обильные религиозные цитаты («Боже, Україну збережи! Господи, помилуй нас!») — малоэффективное прикрытие убогости как городского пространства, так и менталитета, всё ещё практикующего «совковые» пропагандистские паттерны, и ещё миллион возможных интерпретаций.

Артур Сумароков видит в серии реакцию неравнодушного наблюдателя: «Автор иронично погружает нас в хмельное пространство захламленности городских территорий, где время будто остановлено. Где-то уже вовсю бушует век зумеров, а у нас хорошо, если шестидесятые случаются, да и то не факт. Язык времени в работах Полякова ощущаешь чисто на физиологическом уровне. Хотя и не только его. Язык людей, которые хотят выразить что-то, но в итоге всё их самовыражение сливается с гулким эхом бесконечного городского макабра.

Он с одной стороны привлекает, как и все опасное, гнетущее и просто неконвенциональное, но с другой стороны… а что там дальше? Можно ли его отпустить, отмолить, или всё-таки вся эта напускная религиозность, весь этот ультраконсервативный флёр выглядит не более чем удобной позой, скрывающей на самом деле какую-то дикую, болезненную, чудовищную пустоту? Серия — приглашение к диалогу. Готов ли местный зритель к нему?»

Журналистка Ирина Староселец, писавшая о херарте для Укринформа, вступила в диалог: «Мені не сподобалась одна робота на виставці і трактування іншої. Я про фото військових, де немає облич, і які тримають дитячі малюнки (надпись на фотографии — «Живопис і графіка із фондів» на фоне фотографии «Бійці 26-ї бригади з малюнками Д. Ядаменко», — Авт.). Виконання пропагандистське, дике, згодна, але тут автор наче не по тих, хто вигадав, а по військовим пройшовся і по дітях. І там ви ще сказали про те, що на західній Україні люблять руйнувати, але зате каплички скрізь будують. Якщо порівняти з Херсоном, на західній Україні пам’ятки минулого дуже бережуть. А про таку надрелігійність, коли всі моляться, а потім грішать, — в цілому згодна. Мені не подобається ні захмарна нарочита патріотичність і релігійність, ні інша сторона, коли з шашкою наголо рубають голови, бо тоді нищать тих, хто їх піднімає, а не засадив як страус у пісок».

Хроники эволюции

Насчет Zeitgeistа, кстати. Гегель в свое время погрозил нам пальцем: «Ни один человек не может перегнать своё время, так как дух его времени — это также его дух». Херарту, в силу первородного невежества, эти рамки были неизвестны, поэтому дух времени он вертел как хотел. В том числе и на собственных амбициях быть вне мейнстрима, доминирующих интеллектуальных традиций и вообще ВНЕ. Презирая Zeitgeist.

Впрочем, мы слишком долго бравировали своим залипанием в постмодернистской парадигме, мол, ирония — это всё, что нам в провинции остаётся. Однако имеет место медленная, но верная трансформация МСИХ в «белый куб» в прогрессивном смысле фразы. Качественные выставки, прекрасно экспонированные работы, грамотная кураторская деятельность — это отхождение от хаоса и нарочитой маргинальности своих проявлений в культурном пространстве. МСМХ звучит и на арт-площадках метрополии: дружит с PinchukArtCentre и Мистецьким Арсеналом, особенно на почве спасения и промоции наследия Полины Райко (под эгидой Фонда).

Художница-наивистка из Олешек — такая огромная часть херарта, что иногда трудно масштабировать остальных рядом с ней. Фрагмент забора из её усадьбы (полностью расписанной), один из наиболее ценных и привлекающих экспонатов, Слава выкупил у наследника Полины, намеревавшегося пустить забор на дрова. «Заплатил человеку 70 гривен, спас его на тот момент от отчаяния, а кусок забора — от бесславной гибели в огне», — вспоминал он.

Для меня херарт как некий живучий концепт сложился после культовой выставки 2003 года «Херсонский сувенир» (к 225-летию Херсона). 127 экспонатов, 30 авторов, чёткое постмодернистское «послание», ироничный парафраз на сувенирный лубок, знаменовавший собой наступление эры совриска (с подачи тогда ещё галереи «СС/02»).

В 2004 году Слава открыл в своей квартире частный музей совриска — так началась институциональная история целиком в духе херарта (см. видео «Херсон художній: «маргінали» та мальовнича хата»). Заезжие журналисты и антропологи легко вешают ярлык маргинальности и андеграунда на наше «провинциальное искусство», впрочем, с любовью и признанием его уникального наследия. Рдеем ли от подобных «признаний»? Не очень. Как отмечала Юлия Волязловская в описании своей выставки «Я так втомилися від всєї цієї E$#*?@» — «Підпільне мистецтво до нудоти рефлексивне й нерідко повчальне. Мода на радянський нонконформізм протрималася не більше п’яти років, а поп-арт жив, живий і буде жити». Мы продержались больше 5 лет, а дальше начались метаморфозы.

В 2005-м Стас Волязловский выпустил в мир «постакадемический нетрадиционно ориентированный лубочный пенисартизм». Название выставки «Без бересты» (мол, лубок есть, но бересты не заготовили) — тоже провидческое, учитывая страсть херартистов к подножному материалу и ready-made.

В том же году Машницкий основал БФ имены Полины Райко — судьба её усадьбы требовала надзора и конкретных планов по сохранению. Теперь миссия фонда гораздо шире — поддерживать и сохранять и наследие, и художников, имеющих отношение к херарту.

В 2012 году в краеведческом музее Голой Пристани прошла персональная выставка Машницкого «Подорож до моря». Железный Порт, Скадовск, Лазурное… Самая «жирная» культурная антропология вышла из этих берегов и вдоль транзитов к ним. Ода возрождению Передвижничества как состояния современного херсонского художника. Плод размышлений на тему возможности творить на малой родине, выживать, не завися от Центра. В итоге — всё те же два Пути: к Центру или к Морю.

Все эти «транзитные» рефлексии отражают сегодняшние настроения в украинской культурной среде: столица — буржуазно-подгнивающая провинция, где затухают рано ли поздно любые, даже самые мощные, арт-колебания, где самый экстремистский трэш быстро становится «общим местом». Периферия — глушь, топь, мрак и… пресловутая свежесть впечатлений, где, грамотно (и последовательно) раскачивая маятник, можно добиться вполне эффектных подвижек в девственном с точки зрения contemporary art сознании. Главное — не застояться на одном непаханом поле. Их в перспективе много: знай, передвигайся и сей актуальное «разумное доброе вечное».

С того момента и по сей день «сеяние» дополняет херарт разнообразными «трибьютами». Один из мощнейших — дар от «Open Group» в рамках проекта «Только пока Славе не говори», приуроченного к 15-летию МСИХа и 8-летию львовской галереи «Detenpyla» (5 марта 2019 года). Коллекция работ более 50 современных украинских художников стала частью фондов музея — «вливание» подобного масштаба вывело МСИХ на новый уровень и самопрезентации, и ответственности.

Open group

В 2014-м мы создали онлайн-платформу о культуре юга Украины «СОУС», которая за пару-тройку лет стала действительно культовой благодаря авторским текстам и широкому вееру локальных культурных явлений. Херарту здесь самое место. Он манифестировал себя мощно и громкими выставками в галерее «СОУС», в том числе и с участием художников из других регионов (на выставке представлены самые яркие материалы ресурса). Жизнь галереи оказалась, увы, коротка. Но впереди — планы по её возрождению.

Ещё одно эволюционное «знамение» — проект «Критичні дні», инициировав который в 2018-м, МСИХ метким броском закинул себя на острие повестки дня и в формат метамодернизма с другим языком художественного жеста в сторону острых вопросов современности (меньше насмешки и отрицания, больше «новой серьёзности»). С очевидной интенцией отдать преференции женским голосам в искусстве (Юлия Логачёва, Рина Храмцова, Маргарита Болгар и другие). И здесь херарт размылся от известных нам границ до более широкого контекста — и в плане критического взгляда на самих себя, и в разрезе gender issues. Втянулись в эту орбиту и художники из других регионов: Алексей Сай с «Заявами» (Киев), Виктор Покиданец с его фейсбук-проектом «Капці» (Николаев).

К слову, в херарт теперь просятся — требовательно, с горячечным обоснованием своих перед ним заслуг (мифических, по большей части). И это тоже проблема: как принимать тех, кто к нему относится очень по касательной или вообще не в формате? С другой стороны, «возьмите меня на выставку!» — это лестно и в какой-то степени признание.

Выставка-итог деятельности Машницкого «Слава», выпавшая на карантинную весну 2020-го, — «монолит Кубрика», сплав всего, что случилось с момента его приезда в Херсон и основания музея. Это манифест нашего замаха на «самоисследование», силами взращённого на МСИХовских почвах куратора Рины Храмцовой. Слоган выставки «Быт чеканит внешность» — и о херарте тоже. А впереди — создание ЦАИ (Центра актуализации искусства), наше секретное оружие, мощнейшая оптика для считывания идеологии херарта.

«Уход в белое» — кинематографический переход, символизирующий начало чего-то нового. От беспечного нарратива о себе мы переходим к дискурсу самоопределения и позиционирования херарта как несомненно уникального и ещё живого явления. Выставкой мы этот переход декларируем и документируем.

Ключевые работы

«Кабаре, которое невозможно увидеть своими мыслями». Эта цитата из последнего проекта Волязловского «#CRASH_MATRIX» — идеальное определение херарта.

Художник поэкспериментировал в новой области, в том числе в digital writing. Испорченные из-за сбоя матрицы фотографии стали основой вопиюще-розовой «глитчевой» серии с акцентом на телесность и девиантность (на выставке были 2 работы вполне скромного содержания). Электронной обработке подвергся не только арт-продукт, но и концепция: автор взял отрывок из «Дориана Грея» (своего рода манифест о красоте), несколько раз пропустил его через разнообразные переводчики и на выходе получил гипертекст, в котором абсолютно парадоксальным образом скомпилированы отобранные программами смыслы. Получилось, что переводчики поработали генераторами надсмыслов. Уайльдовская интонация никуда не делась. Просто на её основе выстроен другой поэтический ландшафт. Если объединить фотографии и концепцию на единой цифровой платформе (на любом гаджете) и показывать как единый же продукт (тексты встроены в программу), мы получим классику digital writing.

Всех влечёт с неодолимой силой продукт «коллаборации» двух художников-самородков, Александра Печёрского и Александра Жуковского (выпускников Херсонского судомеханического и Херсонского кулинарного техникумов соответственно), родившихся в райцентре Белозёрка Херсонской области (подробнее здесь).

«Иконостас» детских фобий, состоящий из 4-х расписанных ящиков для овощей. Сумеречная работа, с тончайшим психологизмом и впечатляющим фигуративным рядом. Маленькие «святые», чьи невинные шалости караются с жесткостью, достойной гонения первых христиан. Мальчик, стоящий коленями на горохе, под петлей ремня, грозящей захлестнуться у него на шее. Девочка-мадонна с куклой в руках и одной обнажённой грудью, ещё по-детски невыразительной; во взгляде «вся тяжесть мира». Обжора, чей грех чревоугодия заключён в неправедно добытой банке с вареньем. Тёмный образ человека-совы с чёрными, будто смоляными слезами; юный Люцифер, уже или проклятый и низвергнутый, или на пороге падения… Экспонат, сделавший бы честь любой коллекции наива.

Есть и отдельные их работы. Фантасмагорические «картинки» Печёрского — своего рода обряд самоэкзорцизма: избавляющие его от терзавших его бесов, которые плотно внедряются уже в сознание зрителя. Как-то он назвал себя «безвекторным человеком» и обозначил личное инферно — «ад движения в никуда». Хотя нет, один, перспективный в плане триумфа духа над догмой, вектор нарисовал: «Если бы судили чертей, я бы был их адвокатом». Знает, что говорит. Каждая из его работ — оправдание цветов зла, буйствующих на наших шизоидных ландшафтах.

Саша Жуковский — уже менее «маргинализированный» персонаж херарта. Его уникальные стиль и медиа (рисование хлоркой на текстиле) обеспечили ему и славу, и основу коммерческого успеха. Хоть он и зашёл в искусство с «чёрного хода»: попал по глупости в тюрьму, внезапно почувствовал там желание нарисовать городской пейзаж за решёткой, и с тех пор понеслось.

На нынешнем показе никто не проходил мимо его уже культовой «тряпочки» с портретом «мальчика с севера», перерисованного из журнала «Огонёк». Работа побывала на многих выставках, даже в тюрьме и на Геническом мосту (в рамках акции по его спасению). И, конечно, всеми нами любимое полотно в стиле Нео Рауха с прекрасной историей, как наивист Жуковский впечатлился немецким экспрессионизмом.

Достаточно давно к Жуковскому обратилась женщина с просьбой срочно написать её портрет (как подарок на день рождения). Требовалось также ввести в полотно атрибуты Парижа — Эйфелеву башню, цветущие газоны и прочее в том же духе. Сроки были удушающе короткие, Саша успел только прописать лица и пару «атрибутов», когда заказчица выразила свое недовольство результатами работы и отказалась от неё. Картина была заброшена. К моменту взрыва мозга, который произошёл после знакомства с миром Рауха, Саша вытащил картину на свет божий и довольно быстро её закончил.

Заказчица превратилась в воспитательницу детского сада, где маленький Саша изнурял коллектив своим упорным нежеланием вливаться в ряды послушных воспитанников. Утро было бодрым для всех — Саша после «побега» бабушки крушил всё вокруг, а потом забивался в угол в раздевалке и часами переживал свой первый серьёзный невроз. После обеда сердобольная воспитательница приносила ему еду. Потихоньку мальчик привык и перестал пугать всех вспышками дикой ярости. Но до сих пор взрослый Саша с содроганием вспоминает эту ярость и её разрушительные последствия.

Маргарита Болгар (село Большие Копани) рассказывает о своих двух картинах из серии «Полярность»:

«Медведи рисовались у меня со скрипом. Я умерла и воскресла в этой работе. На меня в то время свалилась куча проблем, которые я пыталась решить. Да и вообще, исполнение некоторых социальных тем даётся мне очень тяжело из-за моей чувствительности. Я ухожу в них с головой. Жизнь для меня — вечная борьба с обстоятельствами, сундуком проблем и забот, поставленных целей, с возрастом, с собственным телом… Что и символизируют медведи. Но, думаю, жизнь задохнётся без цели, а человек потухнет без препятствий. Полнота жизни познаётся через преодоление: задач, себя, врагов, обстоятельств и прочего. Только так человек может ощутить свою силу и рост. Покоя нет. И никогда не будет. Никогда. Надо это принять. И, как герой (героиня) моей картины, стрелять по мишеням».

«Касательно «Короля одного банкета». Общество предписывает нам, женщинам, обязательно выбрать «короля». Будь то президент, супруг, сынок, внук или ещё кто-то там», — продолжает Маргарита. «Сейчас мой ассоциативный ряд неоднозначен. Как, впрочем, и во время работы над полотном. Сегодня и завтра я буду смотреть на него по-разному, опираясь на настроение. Мешают реальные, скорее всего, замечательные (хоть и незнакомые) женщины, которых я собрала за столом.

В процессе создания я присоединялась к ним и пыталась уловить аромат, зависший в комнате. Это запахи Нового года, например. Где стол ломится, никто не хочет есть, мужики вышли покурить, повоевать, погулять, напились, и прочее. А дети как назло не желают спать. Но душа исцеляется рядом с ними. И всем весело… На следующий вечер я чувствую, как аромат тяжелеет и сгущается, смешиваясь со зловонием жадности, женской ненасытности, алчных желаний: «мяса, мяса, рыбы, рыбы, сладкого, шампанского мне, праздника, роскоши…» Хвастовство собой, детьми и внуками. И я сижу за этим столом, пью виски и улыбаюсь. Нет. Я не осуждаю никого. Я же не святая…

Потом ко дню третьему грустнеют мои глаза. Отрезвляются. И понимаю, что в комнате запахло духами под ироничным названием «Феминистический Новый год». Где собравшиеся женщины, может быть, отмечают праздник пришествия матриархата. Вот они — связавшие собственными натруженными в мозолях руками скатерть-самобранку, наконец сплотившиеся в коллектив, понимающие, уважающие, поддерживающие друг друга. И нет. Не водку и вино они разливают и пьют, а 96-ти % командный дух (максимальная крепость спиртного). Что для них в этот праздник мужчина, орущий о своих потребностях?

Что на четвертый день говорят мои бабы? (баба в индуизме — сам бог, по сути). Они говорят словами Габриэля Гарсии Маркеса: не забывайте, что пока Бог дарует нам жизнь, мы остаёмся вашими матерями. И будь вы хоть сто раз революционеры, мы имеем право спустить вам штаны и выпороть за проявленное к нам неуважение».

Юлия Логачёва, авторка работы «Мироприємство»:

«Херарт для меня — процесс творения смыслов, постоянно и постепенно разворачивающийся на конкретной территории. Пусть говорят, что это культурное явление лишь условно привязано к местности, но для меня очевидно, что херарт — это не про Верону, не про Закарпатье, не про Москву, не про Львов и не про ещё какой-то кусок земли. На него мало что влияло. Он, наверное, зародился «на безрыбье», желая «быть» и иронизировать над собственной самобытностью.

Для выставки «Херарт 2020» я придумала работу под названием «Мироприємство» — панно, состоящее из 20 кафельных плиток. На каждой — отдельный рисунок, у которого свой сюжет и ряд ассоциаций. Каждая иллюстрирует дни из моей жизни, сны, мечты, галлюцинации, авторские интерпретации городского и медийного фольклора, воспоминания и т.д.

Название работы иронично подчеркивает проблему билингвизма нашего региона, где люди зачастую простодушно смешивают оба языка. Очень редко, но даже сейчас слово «мироприємство» можно услышать из уст местных журналистов, особенно если это прямой эфир и им надо употребить слово «захід», а на языке как назло вертится слово «мероприятие». Для открытия выставки в сердце города, в выставочном зале НСХУ, такое торжественное и «приятное» слово пришлось как нельзя кстати. «Мироприємство» — выйти в «мир» и сделать себе «приятно». Разве не этого хочет зритель?»

Есть на выставке и свежайшая реакция на пандемический синдром. Фотограф Станислав Остроус для серии «Close» в качестве моделей использовал двух своих детей. Очевидна дихотомия: интимность серии и отчуждённый взгляд художника на «родственные тела». Прозаическая причина — занять себя и беснующихся отпрысков в жёстком локдауне — вылилась в весьма эстетский проект.

Автор рассказывает: «Закрывшись от остального мира в трёхкомнатной квартире, мы оказались лицом друг к другу, без возможности ускользнуть, выйти во внешний мир, отстраниться. Впервые за долгое время мы увидели друг друга вблизи. Пристально всмотрелись в знакомые черты, всё ещё инстинктивно пытаясь отвернуться, уйти от откровенного разговора. А потом у нас остались только мы. И мы стали играть в прятки, с откровенностью заключённых. И в этих играх мы нашли свободу и любовь».

Были люди, усмотревшие в этом педофильский подтекст, вернее, триггеры (полуобнажённые детские тела), его провоцирующие. Это тема отдельной дискуссии, болезненная для автора в первую очередь, поскольку он оказался не готов к ответу. И это тоже новый опыт для нас, с которым придётся работать.

«Возвышенное смешное»

Так Славой Жижек писал о фильме Дэвида Линча «Шоссе в никуда». Так мы можем говорить о херсонской действительности, которая породила арт «в никуда», алхимически перегоняющий возвышенное в смешное. И в этот момент родилась идея «иной оптики восприятия». Критика давно и плотно злоупотребляет цитированием, так что мой «краткий философский словарь» — старая добрая игра в «оправдание явления» за счёт авторитетов.

Жан Бодрийяр

Херарт — это тотальная деконструкция, которую завещал нам Деррида: «Не существует одной-единственной деконструкции, деконструкции совершаются повсюду».

Херарт — это «бесполезное сжигание энергии радости» по Лиотару, утрированное до состояния маниакальности.

Херарт — это «Подорож до моря», наш ответ «кислотному трипу Мишеля Фуко в Долине смерти».

Херарт — это «оптимальный источник света» Адорно, позволяющий «увидеть сияние ада в разломах этого мира».

Херарт — это автореференс, нерушимой скалой стоящий в бушующем море бодрийяровских симулякров и «деградирующих икон».

Херарт — это перманентное «критическое ниспровержение» себя. Так Делёз завещал нам осознавать свою ценность.

Херарт — это миф, «слово, избранное историей» (Ролан Барт).

Херарт — это «Liquid Modernity» Зигмунта Баумана, потому что течь, уклоняться и с достоинством нести стигму «лишнего элемента» в строгой хронологии истории искусств — это наше всё (привет, кризис идентичности).

«Херарт — прежде всего в голове» (Вячеслав Машницкий). Платон бы одобрил.

Текст: Юлия Манукян