Самый лучший способ «познакомиться» с чужим городом, который видишь впервые, – это потеряться в нем. Пройти по его улицам пешком вдоль и поперек, заблудиться, выйти на ту же улицу, понять, что уже не впервые видишь тот же фонарь, ту же витрину. И когда самостоятельно находишь правильный путь, чувствуешь, что город немножечко «открылся» тебе.
В ежедневной суете мы иногда не замечаем вокруг себя ничего: ни людей, ни вещей. Даже собственных мыслей, желаний и стремлений иногда не замечаем. «Нет времени» – оправдываемся мы. Но именно выныривание из повседневного рутинного потока, временная остановка, осмысленный взгляд на город и на себя в городе рождает новые, индивидуальные и общие социальные смыслы.
Город как текст
Прочтение города как текста расширяет его смысловое поле. Российско-эстонский семиолог Юрий Лотман отмечал, что среди черт такого текста можно выделить прежде всего кодовую гетерогенность (зашифрованность несколькими кодами) и семиотическую неоднородность.
Возможность более глубокого понимания и прочтения урбанистических смыслов конкретизируется посредством «опыта» (Ханс-Георг Гадамер), когда городская действительность не только познается, но и переосмысливается, проживается человеком. Интерпретация городских текстов заключается не в проникновении в изначально заложенный авторский смысл текста, а в создании нового смысла. Изменчивость и динамичность городской жизни обуславливает соответствующее смещение и изменение смыслов в сознании наблюдателя.
Фланер – это определенный режим взгляда, которому свойственно любопытство, сочетаемое с некой рассеянностью; но вместе с тем это и характеристика движения по городу, маршруты, пластика, ритм
Поэтому внимательный к городу прохожий или фланер (от французского flâneur — «гуляющий») на самом деле не только наблюдает, а и вступает в двусторонний контакт, диалог с городом, погружаясь в собственные эмоции, ощущения и восприятие. Фланер – это «определенный режим взгляда, которому свойственно любопытство, сочетаемое с некой рассеянностью; но вместе с тем это и характеристика движения по городу, маршруты, пластика, ритм. Иными словами, фланер – один из возможных персонажей, на которые распадается эмпирический субъект …» [1].
Одновременно с усугублением коммерческого характера городов в XIX веке и всплеском процессов урбанизации улицы стали наполняться «гуляющими без определенной цели людьми, которые занимались тем, что просто наблюдали – за городом, за незнакомыми людьми на проспектах; именно они видели, как менялись города, появлялись новые технические изобретения, внедрялись и исчезали модные поветрия…
«Побочный эффект» роста городов, анонимизации городской жизни – повседневные наблюдатели, фланеры. Туристы в родном городе, они превращают рутину и обыденность в объект наслаждения – эстетического, визуального, а каждого из прохожих – посторонних, чужаков — в объект неподдельного интереса» [2].
Именно с помощью режима наблюдателя, фланера для горожанина раскрывается истинная жизнь города. Это прохожий, намеренно «включивший» в своем сознании режим «турист», намеренно потерявшийся в городской обыденности, наделенный особым, возвышенным, поэтическим восприятием города.
Столкновение материального и символического в городе
Если архитекторы Возрождения воспроизводили идеальный город, полностью удовлетворяющий физические и эстетические потребности человека, то в современном мегаполисе Город бросает вызов природе. «Своим силуэтом он противоречит линиям природы. Он отрицает всю природу. … а под конец возникает… город-мировая столица, город как мир…», – пишет Освальд Шпенглер о душе города в книге «Сумерки Европы».
Формируется не архитектурно-коммуникативное, а семантически-образное городское пространство, содержательно осмысленное и эстетически наполненное. Таким образом город выходит на новый коммуникативный уровень. Настоящее живое бытие города раскрывается в базовой составляющей социальной реальности – «столкновении» материальных и символических объектов.
Развитие новых технологий приводит к переменам в градостроительстве. Пространство города сначала обустраивается новыми «моральными местами», следом за улицами и скверами появляются театры, выставки, клубы, кофейни и бары. В этих местах оформляется коллективное чувство, общие смыслы, оттачивается вкус, они так же становятся центром общения между людьми [3, с.176]. Город разрастается вглубь (подземный транспорт) и вверх (небоскребы), приобретает вид известного нам сегодня мегаполиса.
Основными приоритетами в обустройстве жилища становятся прежде всего комфорт (для обеспечения отдыха человека, полностью отдающегося работе) и многофункциональность (для экономии времени). Ускорение передвижения по городу, а значит и темпа жизни, изменение топографии города и жилья по принципам утилитарности и комфортности стали, собственно, реализацией старой идеи индивидуализма. Однако, в результате этих инженерных решений, направленных на изменения тела города, изменяются тело и дух горожанина.
Человек, оказываясь в городе в поисках независимости, остро ощущает одиночество и индифферентность других
Борис Марков пишет: «Столь же напряженно переживается конфликт города и индивидуальности. Ищущий независимости человек, попав в город, остро чувствует свое одиночество и индифферентность других. Город живет скоростью и многообразием контактов, но они не дают удовлетворения человеку, ибо являются слишком быстрыми и вместе с тем поверхностными. Несмотря на то, что жизнь в городе бьет ключом, он является мертвым. Реклама, зрелища интенсифицируют зрение и будят желания, однако за всем этим скрывается глубокая апатия» [Там же, с. 179].
В современном урбанистическом обществе нарратив (повествование) как таковое отходит на задний план. На смену артикулированной речи античной агоры на шумные улицы современного города выходит визуальная коммуникация. Об этом Марков пишет: «Вместо долгих завлекательных разговоров молодые люди обмениваются взглядами и улыбками (а сегодня, в условиях превалирования цифровой медиареальности, мы можем прибавить к этому еще и мессенджеры, смайлы, стикеры и GIFки в нашей повседневной, в значительной мере опосредованной гаджетами коммуникации — Авт.) Они вспыхивают и гаснут, как огни рекламы, и поддерживают человека в мире, где реальность и иллюзия неразличимы» [Там же, с.181-182].
Поэтому сейчас актуально звучит поставленный Марковым вопрос: «нет ли в топологии современного города таких устройств, которые обеспечивают мирное сосуществование людей, ведущих разный образ жизни, принадлежащих к разным национальным и культурным традициям, имеющих разный цвет кожи, придерживающихся различных убеждений, а главное, ставящих перед собой приватные задачи, которые вообще не могут быть решены какими-либо общественными организациями?» [Там же].
Ритмы города – это некий ежедневный «график» повторов и регулярностей действий среди общего городского «хаоса», в котором, похоже, не существует 24-часовых суток
Город особым образом взаимодействует со временем– иногда он может проявляться как вневременная реальность. Ритмы города, его пульс – это координаты, согласно которым один человек (абориген-горожанин или турист) упорядочивает свой собственный городской опыт. Ритмы города – это некий ежедневный «график» повторов и регулярностей действий среди общего городского «хаоса», в котором, похоже, не существует 24-часовых суток.
В городе могут в ограниченном пространстве (к примеру, на одной улице или площади) столкнуться одновременно несколько пластов культуры, отпечатков разных исторических эпох, разных стилей. В городской архитектуре классические фризы и барельефы сосуществуют с вандальскими рисунками аэрозольной краской, венецианские окна – с балконами, обшитыми пластиковой вагонкой. В этом смысле город проявляется как сквозьвременная реальность.
Горожане, поневоле погруженные в своих обыденных делах в пространство повседневности, оказываются буквально «слепыми» по отношению к своей среде. Перемещение «на бегу», поверхностные и анонимные социальные контакты, коммуникация скорее как дань ритуалу и вежливости, а не удовлетворение социальных потребностей (это чаще происходит в виртуальных социальных сетях), созерцание фрагментов города преимущественно через окно общественного транспорта. Это формирует восприятие всего как данности, по трамвайному принципу «не высовываться».
Повседневность vs карнавальность
В осмыслении урбанистического мира, являющегося одновременно и материальным образованием и социальным общемиром, и особым типом общественных отношений и символических интеракций, мы допускаем, что повседневность является характеристикой именно урбанистического бытия.
Для современного горожанина жизнь характеризуется автоматическими действиями, ежедневно направленными на дом, семью работу или другие сферы жизни. По большей части эти действия характеризуются рутинностью, монотонностью, одинаковостью, многоразовой повторяемостью одних и тех же актов регулярно. Повседневность ориентирует человека на приспособление, адаптацию, вписывание себя в урбанистическое пространство, типизацию, стандартизацию, соответствие образу городского жителя.
Единственный закон праздника – закон карнавальной свободы, без ограничений и пространственных или моральных границ
Способ вырваться из повседневности – праздник. Именно поэтому народная жажда праздничности, карнавальность является противоположностью повседневности. Единственный закон праздника –– закон карнавальной свободы, без ограничений и пространственных или моральных границ. Карнавал – это особое состояние души и мира, его обновление и возрождение, непосредственно проживающееся всеми. Люди с разным социальным статусом, уровнем доходов, семейным положением, разного возраста на карнавальной площади встречаются в свободном, не ограниченном никакими нормами диалоге.
В противовес повседневной разрозненности людей карнавал выполняет интегрирующую функцию: отчуждение временно преодолевается, складывается особый тип взаимоотношений, невозможных в будничной жизни. Благодаря погружению в карнавальное мировосприятие человек очищается, «обнуляется» и обновляется и вновь возвращается к обыденности (О карнавальности писал Михаил Бахтин в работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса»).
Повседневность можно понять с помощью сопоставления: будничность – праздничность, привычное – непривычное, массовое – элитарное, универсальное – партикулярное, традиционное – новаторское и так далее. Поскольку повседневное – это привычное, упорядоченное, близкое, обезличивающее человека, препятствующее его свободе, то его противоположность, не повседневное, толкуется как необычное, далекое, утверждающее индивидуальность и дарующее свободу.
Оповседневнивание как погружение в будничную жизнь имеет своей противоположностью движение вверх, выныривание, процесс преодоления повседневности путем отклонения от правил, саморефлексии и осмысления рутинных действий. Тогда и там повседневность проявляется как место явления смыслов.
В урбанистическом мире новые смыслы, рождающиеся как отклонения от повседневности, проявляются в стилистическом разнообразии архитектуры (формы зданий и сооружений, ландшафт городской застройки), в смене определенных привычек, социальных ритуалов, в новом символическом содержании предметов и явлений. Новые смыслы, аутсайдерство, необычность и экстравагантность возможны лишь благодаря преодолению повседневности. Тогда, когда перемены касаются структур повседневности, в частности чувственно-телесных, они становятся возможными на уровне интеллектуальной и знаково-символической сфер.
Повседневность как код
Городская повседневность содержит факторы, определяющие урбанистическую реальность как особую коммуникативную систему с собственными знаками, правилами их комбинаций и схемами их прочтения, а также универсальным кодом, с помощью которого читается город и интерпретируется его семантика.
Lebenswelt (термин Эдмунда Гуссерля «жизнемир») является источником рождения общего смысла, знанием, которое разделяют все члены общества. Но знание это профанное, нерефлексированное, мирское – воспринимаемое как данность и доступное каждому.
Код повседневности – это установка сознания горожанина на принятие городской действительности как данности, примитивной, главным образом утилитарной и монотонной. Она не фиксируется сознанием, все действия протекают автоматически и нерефлксированно
В феноменологии Альфреда Щюца символичность жизненного мира раскрывается таким образом: повседневность встает перед нами как смысловой универсум, совокупность значений, которые мы должны интерпретировать для того, чтобы отыскать опору в этом мире, достичь согласия с ним. Это означает, что на уровне самой повседневности заложены определители смыслов, которые следует интерпретировать. Таким образом повседневность объединяет, символически оформляет общий горизонт урбанистического со-бытия, уравновешивающий природный, социальный и субъективный миры и создающий общее поле смысловых интерпретаций.
На уровне повседневности в урбанистической реальности в полном объеме представлен весь спектр социальных смыслов, поскольку люди всегда преображают природу и, переосмысливая ее, конструируют предметную искусственную реальность. Повседневность способствует образованию различных коммуникативных пространств, в которых сообщения передаются как по каналам естественной речи (лингвистические и паралингвистические знаки – речь и вербализированные визуальные знаки), так и по визуальным каналам (например, визуальная реклама в городе и граффити).
Таким образом, повседневность предстает опредмеченными социальными смыслами (семантика архитектуры, семантика жилища, семантика городского интерьера, социальная семантика моды и так далее). Поскольку горожане ежедневно вовлечены во множество коммуникативных ситуаций, пространство повседневности является многозначным, многоуровневым и полилингвистическим.
Текст: Зося Кайс
Коллажи: Нана Гольденберг
Перевод с украинского: Мила Кац
- Запорожец О. Н., Лавринец Е., Прятки, городки и другие исследовательские игры (Urban Studies: в поисках точки опоры) / О. Н. Запорожец, Е. Лавринец // Comunitas / Сообщество. – 2006. – №1. – С.1-8, с. 2
- Желнина А. Фланер / А. Желнина // Соцологические прогулки [Электронный документ]. – Режим доступа: http://www.urban-club.ru/?p=12
- Марков Б. В. Храм и рынок. Человек в пространстве культуры / Б. В. Марков. – СПб.: Издательство «Алетейя».– 304 с., с. 176
- Вальденфельс Б. Повседневность как плавильный тигль рациональности / Б. Вальденфельс. – 1990: СОЦИО-ЛОГОС. – М.: Прогресс, 1991. – С.39 – 50
- Любутин К.Н., Кондрашов П.Н. Диалектика повседневности: Методологический подход / К.Н.Любутин, П.Н.Кондрашов. – Екатеринбург: УрГУ; ИФиП УрО РАН; РФО, 2007. ― 295 с., с. 217
