Социологи уже более двух столетий ищут связь между пространством и общественным устройством. Почему одни районы более сегрегированные, а другие менее? Что и кто на это влияет? Анастасия Головнева, докторантка программы культурной социологии в Университете Амстердама и стипендиатка львовского Центра городской истории Центрально-Восточной Европы изучает такие связи в посткоммунистических городах Польши и Литвы.

Общаясь с архитекторами и чиновниками Вроцлава и Клайпеды, она находит интересные истории и мотивации городских экспертов в решениях по поводу архитектурной эстетики. Говорим с Анастасией о фокусе её исследований – рецепции социалистического модернизма и поиске ответа на вопрос: «Бетон — что такое хорошо, а что такое плохо?».

— Какие отношения между вами и социологией? Почему вы этим занимаетесь?

— Я заинтересовалась социологией, когда училась в Петербурге. До двадцати трёх не была связана ни с урбанистикой, ни с архитектурой. Мне было интересно исследовать города. Из-за отсутствия бэкграунда архитекторам при общении приходится объяснять мне многие вещи.

Я считаю, что преимущество социологических знаний в том, что ты можешь свежим и критическим взглядом оценить установки разных групп. То, что архитектор считает естественным, может иметь иную нормативность. Когда я провожу интервью с чиновником или архитектором, я замечаю причины, по которым они принимают те или иные решения. Задача социолога — анализировать не только мотивы, но и эффекты, последствия этих решений для разных категорий жителей города. Моя задача – выявить эти связи, то есть деконструировать те практики, которые проводят городские эксперты.

— Из Санкт-Петербурга вы отправились в Амстердам, чтобы изучить Польшу и Литву. А встретились мы с вами во Львове. Какие преимущества даёт вам стипендия Центра городской истории?

— Мои два кейса – бывшие немецкие города в Польше и Литве. Я исследую Вроцлав и Клайпеду. Помимо тех интервью, которые я провожу с людьми, мне необходимы архивные материалы. Здесь их целое множество! Кроме права на использование всех материалов Центр дает возможность нетворкинга.

В Университете Амстердама нет людей, которые работают над той же темой, что и я. Мы с моей научной руководительницей — единственные на своем факультете, кто занимается Восточной Европой, и в некоторой степени мне не хватает экспертизы того, чем я занимаюсь. А тут я встретила множество коллег и обсудила с ними разные аспекты моей работы.

— Львов и Вроцлав находятся в посткоммунистических регионах. Какие схожести и различия есть у них в связи с этим?

— Есть городские пространства, которые пробуждают во мне воспоминания о Вроцлаве. Определенные повороты улиц, выложенные брусчаткой, нереставрированные здания с поблекшими цветами. С точки зрения социалистического планирования, того, как люди говорят про социализм, я могу найти какие-то пересечения. Например, много городских чиновников ужасно хотят строить городскую архитектуру по-европейски. Но социалистический модернизм для них не европейский, не выглядит таким.

Планировочные решения в Польше не такие стандартизированные, как на территории бывшего СССР. Там было больше независимости в принятии решений, была сильная школа модернизма. Поэтому нельзя сказать, что два этих города слишком похожи. Хотя многие эстетические и структурные решения имеют общие корни. Когда это видишь, то понимаешь, что был большой политический субъект, который в каждом месте оставил что-то после себя. Но городские эксперты во Вроцлаве, Львове или Москве могут по-разному воспринимать это наследие.

— Этим летом во Львове «погубили» два советских объекта. После этого общественность стала возмущаться, но не пришла к единому решению. Утраченный советский модернизм – сантименты и китч?

— Во Вроцлаве есть механизм внесения объектов соцмодернизма в список наследия, что гарантирует более высокий уровень сохранности. А еще там сильные группы активистов. Они состоят преимущественно из молодых людей 20-30 лет, которые «угорают» (восхищаются – Авт.) по соцмодернизму. Для них защита этих объектов — не сантименты, как у старшего советского поколения, а стремление деполитизировать архитектуру.

Кто-то утверждает, что объекты советской эпохи некачественные или не такие «нормальные», как в Европе. Большинство объектов, которые были построены в советское время, ассоциируются с политикой и с государством.  И тут вдруг появляется возможность от такого объекта избавиться! Многие люди предлагают такое решение.

В противовес есть группа людей, которая говорит: не обязательно смотреть на объект и видеть в нем только политику. Мы можем смотреть и думать о том, что мы жили с ним столько лет. Многие сегодняшние фанаты апеллируют к тому, что эти здания проектировали крутые аутентичные архитекторы! Локализуют то, что казалось далеким и советским. Из чужого делают своё.

— Какое открытие больше всего удивило вас в процессе исследования?

— Я приехала во Вроцлав после Калининграда, который тоже был немецким. В этом российском городе ужасно любят немецкое и ненавидят советское. Я приехала с таким же отношением и пониманием, что люди воспринимают тот период архитектуры определенным образом.

В первых же интервью во Вроцлаве я увидела, что люди не говорят про немецкое – «немецкое». А называют стилем, годом, национальной принадлежностью, и т.д. Им интереснее работать с архитектурой, которую создавали польские архитекторы. Мне стало интересно, что такое «европейский вкус», европейский город, немецкость? Почему это работает по-разному в двух этих городах, которые имеют схожую историю?

Только через такие эмпирические исследования – разговоры с архитекторами и чиновниками – можно разобраться, какой город люди строят, почему и зачем.  Во время интервью я постоянно переспрашивала: «Что вы имеете в виду под такими понятиями, как красивый и некрасивый объект, хорошее и плохое качество?».

— То есть у вас нет опросника?

— Да, я приверженка неструктурированных интервью. У меня обычно есть идея, что я хочу узнать, и пару базовых вопросов в голове. Кроме того, человеку приятнее провести со мной пару часов в беседе без острого ощущения, что я просто заполняю анкету. В разговоре мы производим другой тип знания, чем в суперпродуманной формализированной анкете. Обычно есть только одна возможность встретиться с человеком, поэтому стараешься взять от него по максимуму.

— Вы исследуете бетон. Нашли уже ответ на вопрос: как его полюбить?

— Мне нравится бетон. У меня была возможность научиться его любить. Я бы выбрала открытый бетон, нештукатуренный. Но тогда я бы голосовала против своего папы, который терпеть его не может. И мы бы имели конфликт. Нам всем придётся жить с имеющимися каменно-бетонными джунглями. Даже если их не любишь. Они есть во многих городах, при этом жизнь в бетонных домах гораздо лучше, чем в современных новостройках.

Сейчас есть новые разноцветные девелоперские проекты. У этих цветов довольно короткая жизнь – они тоже будут покрываться грязью, пятнами, выцветать. Думаю, что скоро политика «больше цветного» тоже произведёт странную реакцию. Возможно, люди будут ненавидеть цвет и вернутся к светлому бетону. Как социолог я стараюсь напоминать себе, что бетон и не-бетон – это всего лишь материал для зданий, где происходит много хорошего и живого. Совершенно не обязательно обожать бетон, чтобы в нем жить.

— С чем рифмуете слово «бетон»?

— Картон.

— Бетонно-картонные коробки?

— У моей подруги когда-то была идея сделать дурацкую выставку, которая бы называлась «Поделки из картона и бетона». Идея была в том, что есть поделки из бумаги и картона. Их делают дети, выходит немного коряво. А мы хотели наше урбанистическое и социологическое знание о городе соединить с любовью делать руками. Но мы не умеем ничего нормально делать руками, поэтому сделаем все криво обязательно. (смеется)

— Как должна проходить реставрация бетона, если такой материал уже почти не используют?

— Нужно смотреть на локальное понимание «красиво-некрасиво» и уважать эту точку зрения. В 90-тых казалось красивым разноцветное. Так считали люди без определенного архитектурного образования. Другое поколение городских профессионалов смотрит на это на как китч. И говорят: зачем вы покрыли красивые аутентичные бетонные блоки цветным пенопластом? На самом деле это классовое суждение. Это значит, что один человек осуждает другого за отсутствие вкуса.

Главный вопрос: какую конвенцию о реставрации принять и использовать? Ту, в которой объектам разрешено изменяться, или ту, где мы должны постоянно обновлять до момента постройки? Отсюда следует, что мы можем жить с очень разными объектами.

Текст: Виктория Андреева