Будущая художница родилась в Киеве в 1986 году. Взрыв на Чернобыльской АЭС поставил под угрозу ее будущее. Но Марико Гельман смогла «переплавить» болезненные последствия в ценный опыт и мощный толчок к развитию.

Сейчас она живет в Праге. Но наш насыщенный и откровенный разговор произошел в одном из уютных киевских кафе за чашкой матча-латте. Говорили с серийной художницей о творческих драйверах и триггерах, о личностных качествах и умениях художника. И, конечно же, о личном опыте.

— Как Чернобыльская катастрофа отразилась на вашем творчестве?

— Я много лет серьезно болела после аварии на Чернобыльской АЭС. Мне очень долго, два десятилетия не могли поставить диагноз и определить, что проблема именно в щитовидной железе. Я пропустила важные этапы жизни, которые каждый человек должен закономерно пройти: какие-то подростковые влюбленности, площадки для экспериментов, коммуникацию, определение своего места в социальной иерархии. Я в это время лежала в больницах.

Сейчас у меня достаточно сил, я прошла долгий путь реабилитации, чувствую себя хорошо. Теперь я могу себе позволить опереться на реальность, коммуникацию, и пытаюсь наверстать упущенное. Тот формат работы, который я выбрала для себя сейчас, исходит из понимания того, насколько хрупкая человеческая жизнь и как мало мы на самом деле контролируем. У нас есть иллюзия контроля, однако, как видим на примере Фукусимы, один толчок земли — и все моментально рушится. Кстати, из-за этого в японском языке нет будущего времени. Так хрупкость очень интересно нашла отражение в вербальности.

Я ценю каждый день, потому что провожу его именно так, как мне хочется, — встречаюсь с людьми, общаюсь, гуляю. Мое творчество стало единственным каналом связи с реальностью, единственным способом коммуницировать с окружающим миром. По-другому у меня не было ни сил, ни возможностей. Однако я поняла, что это опыт, которого нет больше ни у кого, поэтому я могу сделать самый верный вывод и выбрать лучший путь — рассказывать о нем.

— Как случилось, что вы начали тесно сотрудничать с японцами?

— Мое взаимодействие с Японией началось случайно. У меня была мечта: я хотела учиться в Японии, в Токийском университете искусства. Это глубокое желание сидит во мне с детства. Я прочитала много японской литературы, она вызвала во мне ощущение близости к их миру. Мне нравилось большое количество формальностей и адекватное отношение к одиночеству. Это очень поддерживало. Особенно произведения о странниках, которые сознательно уходили в горы, где они совсем одни… Я рассуждала: им же не страшно, они самостоятельно выбрали такой путь. Эта идея, что можно пойти в горы сознательно, не оставляла меня никогда.

Я начала учить японский в 10 классе, чтобы поступить в университет, но жизнь сложилась иначе. Сам проект, как я уже говорила, начался случайно — я ехала домой мимо музея истории Киева, были ужасные заторы, я увидела открытие новой выставки и решила зайти. Оказалось, что это экспозиция японского фотографа. Он был одним из первых, кто нелегально попал на территорию Фукусимы. Фотографировал там людей, устранявших последствия катастрофы.

Я увидела в его работах столько человечности! Он не делал из них героев, наоборот — будто встраивал их, как винтики, в окружающую жуткую действительность. Это была честность на уровне с хирургическим бесстрастием. Она настолько меня впечатлила, что я решила дождаться окончания презентации и познакомиться с автором лично. Его зовут Казума Обара.

Я сказала ему, что мне очень близка эта тема, и, если он захочет узнать больше о Чернобыле, я открыта для общения. Через несколько месяцев он написал мне, что хочет взять интервью. Оно было похоже на препарирование — своими вопросами он словно вскрыл меня консервным ножом. Я рыдала и, наверное, впервые в жизни была настолько откровенной.

В следующий раз он приехал в больницу, где я проходила курс лечения. Пообщался с моим врачом, а затем у нас состоялась коллаборация. Мы создали книгу «Облучение», состоящую из моего интервью и его фотографий. Он снимал на пленку, которую нашел в зоне отчуждения в Припяти. С этим проектом мы получили World Press Photo Award 2016в разделе People. Тогда я попросила не упоминать мое имя, потому что не хотела, чтобы меня искали, общались.

Наше сотрудничество также нашло отражение в двух выставках. Это была серия работ, на которых люди снимали с себя кожу. Они яркие, контрастные — я люблю этот прием, когда не совпадает язык подачи с содержанием. Выставка называется «Облученные», она прошла в Токийском музее современного искусства. Ее посетило японское Национальное телевидение. На самом деле они пришли к Казуме, однако, услышав мою историю, заинтересовались и захотели поработать со мной.

Они предложили снять обо мне сюжет и съездить в Фукусиму, чтобы я увидела, как там живут, что происходит. Незадолго до этого я поступила в «Школу клинического психоанализа дефицитарных состояний эго». Я предложила провести воркшопы с семьями, пострадавшими после аварии. Мы с преподавателем разработали схему, подходящую именно для японского национального характера.

Как я уже говорила, в их языке нет будущего времени, а задание состояло в том, чтобы каждый участник изобразил на листе себя через 10 лет. Стояла абсолютная тишина, а внутри них — паника. Я показала им пример, как это сделать, и через минуту люди сорвались с мест и начали рисовать.

В японской культуре нет обыкновения разговаривать о чувствах. У них это редуцировано еще с детства. Мы предложили им площадку для игры — это вызвало сначала беспокойство, но потом у меня сложилось ощущение, что им впервые предложили спланировать свое будущее. Результаты меня поразили.

Вышла двенадцатилетняя девочка с рисунком, на котором была изображена женщина в полупрофиль, вокруг микрофоны и большая аудитория сзади. Она хотела стать первым представителем Японии в ООН через 10 лет. Девочка рассказала, как они жили в Фукусиме, как выживали, справлялись с ситуацией. Потом она сказала, что многие люди, получившие дозу облучения, через 10 лет уже умрут и не услышат ее. Однако она станет их голосом и расскажет все за них. В тот момент я почувствовала, что только ради этого диалога стоило пройти этот многолетний путь. Такие люди создают наше будущее.

— Что лично вы получили от японского проекта?

— Он дал мне чрезвычайно много. Я бы хотела поставить официальную точку, которая вберет в себя все: знания, встречи и инсайты, которые были в этом процессе. Я сделала перформанс под названием «Деконтаминация» (спасибо проекту «Галерея 101» за реализацию перформанса) и показала его во Львове. Хотела бы также продемонстрировать его в Киеве, так что сейчас ищу тех, кто готов сотрудничать со мной.

В чем состоял перформанс: темная комната, лежит мешок, подсвечиваемый сверху. Звуковое сопровождение — капание капельницы, удары сердца и счетчик Гейгера. Я лежу в этом мешке, и из него торчит рука, подсоединенная к капельнице. Стоят два стула для посетителей. Я хотела поговорить о том, насколько мы глубоко телесны.

Абсолютно вся наша психика, все наши реакции, рефлексы, какие-то планы базируются на теле. Если с ним что-то не то, скорее всего, эти отклонения также распространяются на другие сферы жизни. В современном мире очень тяжело фильтровать, в чем правда — ведь мы живем в эпоху постправды. Тело остается сейчас самым честным маркером. Это единственное, что вы не обманете, — оно лучше знает, что вы чувствуете.

За 3 часа перформанса я будто заново пережила 4 года проекта в Фукусиме. Это вызывает ощущение транса, словно я в космосе, и происходит Большой взрыв. Кто-то пожал мне руку. Я не знала, как поступить, ощущая, что кто-то хочет меня поддержать. Если бы я ответила, могла бы травмироваться. Уже после перформанса эта женщина меня обняла и сказала, что никогда не ощущала такую сильную эмоцию — я считаю, это маркер, что все удалось.

— Вы больше ориентируетесь на актуальность темы, следите за тенденциями или пишете картины, когда есть вдохновение?

— Я могу работать над 8–9 картинами одновременно. Я не ориентируюсь на вдохновение, эмоциональные, аффективные факторы. У меня есть конкретная задача, которую я пытаюсь решить. Я могу дробить свое время, как мне удобно, да и в техническом плане так работать намного проще. Слово «вдохновение» для меня — триггер. Наверное, я бы заменила его на другое — инсайт.

В один момент шестеренки в твоей голове перестраиваются, и образуется понимание чего-то нового. Возможно, другие люди называют это вдохновением, но я не люблю это слово. Его очень часто используют в контекстах, которые мне глубоко чужды. Например, формат: есть вдохновение — работаю, нет — не работаю.

Это прекрасно, что человек может позволить себе такую роскошь — рисовать, когда муза посетит. Себе я не могу такого позволить, у меня есть свои художественные задачи, которые я должна решить. Жизнь коротка, непредсказуема, поэтому ждать, пока что-то придет, нет смысла. Идея появится, когда вы начнете работать, от вашей «насмотренности», от того, сколько вы читаете, какую информацию потребляете. Если это мультимедийная жвачка из телевизора, вдохновение вас вряд ли посетит, поскольку телевизионная грязь, манера подачи и риторика, как по мне, не способствуют появлению чего-то нового.


— В одной из лекций вы сказали, что умение рисовать — самый примитивный навык. Какими же тогда качествами нужно обладать, чтобы создавать хорошие картины?

Художник должен обладать гиперчувствительностью. У него должны быть своего рода вибриссы, которые он погружает в информационное поле, внимательно слушает, что происходит. Он может заранее сделать выводы, которые пока что не осознают все остальные. Это скорее вопрос чувственности и доверия к себе.

Можно конструировать работу, исходя из идеи. Возьмем, например, Жоана Миро [каталонский художник, один из известнейших сюрреалистов — ред.]. У него был какой-то экзистенциальный кризис, какой-то вакуум, ощущение неопределенности. Обратите внимание, все конструкции у Миро условно уравновешены. Однако достаточно перевеса в одну молекулу, и все начнет двигаться.

Второй подход, когда художник начинает работать, потому что его перегружают внутренние смыслы. Они его раздражают и делают неприятно. Единственный способ избавиться от этого — визуально отобразить свои страдания. Для меня это называется словом «канализация» — когда вместо интеграции происходит засорение. Вас приглашают присоединиться к психозу.

Вот Миро вас не заставляет, вы сами к нему присоединяетесь. Балансиры, которые есть у каждого из нас, зашевелятся, когда мы будем созерцать Миро. Он изобразил то, что есть у каждого из нас, — нашу динамическую систему, которая может прийти в движение от легкого воздействия.

— Какие критерии успешности вы сформулировали для себя?

— Для меня успех — быть встроенной в социум, как активный субъект. То есть, когда вы делаете что-то нужное и важное, и это решает какую-то задачу. Если это еще и приносит прибыль — это двойной успех. Мой критерий очень личный, это то, чего у меня не было раньше и к чему я пришла сейчас. Я хочу создавать вещи, которые действительно нужны, хочу заниматься искусством, которое несет не только зеркальную функцию, но и помогает людям понять что-то и предоставляет площадку для размышлений.

Вам будет интересно: 8 секретов успешного художника от Марико Гельман

— Как быть актуальным, но не «попсовым»?

Работайте только с тем, что вам интересно, что вызывает у вас мощный отклик. В противном случае вы будете работать с чужой темой. Занимайтесь тем, что «болит».

Актуальность — вопрос аудитории, для которой вы хотите таковым быть. Когда что-то становится мейнстримом, начинают возникать проекты, которые ничего не решают. Они просто демонстрируют проблему, а мне не нужно на нее смотреть, я и так о ней знаю. Предложите мне лучше, как с ней работать. Выставка, из которой не выходит следующая, для меня напрасна. Из любой коммуникации должно появиться что-то новое.

— Как вы считаете, создание произведения искусства — затрата энергии или, наоборот, ее накопление?

— Хорошая картина запускает вечный двигатель. Вы вкладываете, а она вам сразу возвращает. Она ставит вопросы, которые вы решаете, и когда это выходит, вы получаете прилив сил. С каждым штрихом ты что-то теряешь, иногда это уверенность в том, что ты хочешь сказать. Тем не менее, хорошая работа тебе больше дает. Закончив ее, ты можешь чувствовать себя полностью разбитым физически, однако абсолютно целостным, внутренне наполненным и удовлетворенным.

— У вас вообще бывают кризисы? Как вы с ними справляетесь?

— Я бы назвала такие моменты не кризисами, а сменой режима. Вот есть, например, режим принятия решения, какой-то активности, а есть режим накопления знаний. Когда недостаточно материалов для того, чтобы сделать вывод, нужно собрать информацию, сформировать понимание того, что происходит. Этот процесс достаточно тяжелый для психики, и человеку в таком состоянии сложно что-то делать. И это тоже можно назвать кризисом. Однако для меня это переход в другой режим осознания.

— О чем ваш «Блог серийного художника», и что побудило его вести?

кадр из блога серийного художника

— Мне часто пишут художники, задают вопросы, например, как подать заявку или попасть на какую-то выставку. Я поняла, что никто этим не делится, информации крайне мало, а англоязычные источники не соответствуют нашим реалиям. Локальный контекст очень специфический, о нем нужно говорить с человеком, непосредственно в нем участвующим. Я решила рассказывать, как все работает, как художник создает работы, существует ли вдохновение, что такое современное искусство.

Я была в Израиле в январе, шла с огромным туристическим рюкзаком за спиной по старому Тель-Авиву. Внезапно у меня возникла идея — я бросила вещи, села на ступеньках и записала свой первый выпуск для блога. Я честно сказала: «Я не знаю, что из этого выйдет». Лично для меня это способ структурировать свой опыт. Много лет у меня не было ощущения собственной ценности. Я чувствовала себя поломанной куклой, которая никогда не интегрируется в социум.

Блог для меня — это переархивация всех моих знаний и создание собственной позиции по отношению к искусству. Для людей это прикладная информация: как предложить свою работу на выставку, как коммуницировать с галеристами, как продавать свои работы, каких художников ищут. Это вопросы, на которые в свое время я очень хотела получить ответы. Я создаю аудиторию, свой круг умных людей, которые интересуются искусством. В будущем мы, возможно, будем делать что-то вместе.

— Что бы вы порекомендовали начинающим художникам?

— Во-первых, не работайте со всем на свете. Вы должны найти свою собственную тему, над которой вы готовы работать, допустим, десять лет. Художник формируется долго. Я всегда даю такую рекомендацию: выберите 10 тем, которые вас характеризуют или раздражают. О чем вы способны говорить весь вечер, о чем вы постоянно говорите, когда пьяны? Так вот, выделите из этого списка три, которые характеризуют вас больше других — вы читаете о них тексты, рефлексируете, делаете фотографии, посещаете выставки, транслируете именно этот нарратив. Потом выстройте связь между этими 3 темами.

Второе — «насмотренность». Путешествуйте больше, смотрите больше. Каждый художник хотя бы раз в жизни изобретал велосипед, думая, что он уникален, а потом приехал в небольшой музей под Глазго и увидел, что кто-то сделал работу на эту тему в 1958 году. Если у вас есть возможность поехать в Рим или посетить Гроб Господень — делайте это без лишних раздумий. Никакие книги с репродукциями не дадут ничего в сравнении с путешествиями.

Третье — ваша активность. К вам никто не придет и не станет упрашивать что-то показать. Вы должны коммуницировать с галеристами, ходить на открытие других выставок, смотреть, как это происходит. Я довольно часто говорю, что эпоха художников-мизантропов и алкоголиков закончилась.

— А что бы вы посоветовали человеку, который хочет приобрести произведение искусства?

— Вы должны понимать, дает ли вам что-то это произведение. Возможно, вы узнаете в нем себя, или открываете в нем новый мир, или получаете иное понимание реальности либо позицию, которую публично не можете себе позволить. Хорошее искусство многозначно, оно несет много альтернатив, абсолютно разные наименования.

— У вас есть любимый автор или тот, кто кажется вам особенным?

— Мне нравится художник Грейсон Перри, он занимается очень прикладными вещами — делает керамику, гобелены. Он исследует сексуальность, социальное неравенство, анархические практики. У него есть альтер-эго: он появляется на открытии выставок в образе женщины в пышных платьях.

Есть работа, автора которой я не знаю, но она самая любимая. Это случилось в Риме, вечером в темном соборе. Я смотрела иконы сначала в одном приходе, потом в другом. Все очень красивое, каноничное. Захожу в третий, и там на картине Иисус и двое его учеников — фрагмент тайной вечери. Я еще подумала, какие чудесные иконы, старые мастера. Однако, когда я вышла из этого прихода, поняла: что-то тут не так. Мой мозг отказался вкладывать это в память, как будто есть элемент, который совсем чужероден. Я вернулась к картине, посмотрела на нее снова: как будто все канонично — стол, два ученика, Иисус… Я простояла так минут 20, пока до меня не дошло — Иисус в майке! Это современная икона, написанная на уровне Тициана. Иисус в майке-«алкоголичке», в которой у нас ходят выбрасывать мусор.

Я была в таком растерянном состоянии… Как можно всего один элемент встроить так, что он будет настолько ненавязчивым, не кричащим, что ты его даже не замечаешь. А потом такой звук, будто свинцовый шар упал на поднос.

Это становится ключевым — Иисус в майке наталкивает нас на то, что он среди нас, это не Бог, а человек, который является носителем какой-то идеи. Какая разница, во что он одет? Это демонстрация того, как работает искусство, как тебя простреливает насквозь пуля понимания. Это то, ради чего я хожу по музеям, то, ради чего я пишу картины.

Эта картина вызвала у меня шквал рефлексии, и самое ужасное — я была под таким впечатлением, что не сфотографировала ни автора, ни работу.

из серии The main dish2
из серии The main dish
из серии The main dish3
previous arrowprevious arrow
next arrownext arrow
Марико Гельман. Из серии The main dish

— Какие идеи вы хотите реализовать следующими?

— Эскизы, которые я принесла с собой — это аллюзии к «Плоту Медузы» Теодора Жерико, к моменту ощущения ожидания, режима накопления знаний. Я себя сейчас ощущаю именно в этой фазе. Я собираюсь сделать серию муралов, используя серию своих или чужих фотографий людей, действия которых не могу себе позволить по ряду причин.

Как-то я увидела спящего бездомного на улицах киевской Воздвиженки. Я поняла, что меня это раздражает, и начала размышлять, почему же, какое отношение к моей жизни имеет совершенно посторонний человек. Я поняла, что не могу позволить себе такую степень свободы, которая есть у него. Он платит за это высокую цену — своим здоровьем, отсутствием жилья. В то же время у него есть возможность спать днем на Воздвиженке и совсем не волноваться, что о нем подумают люди. Я начала видеть в этом бездомном не спящего человека без жилья, а какого-то героя эпохи прерафаэлитов, который просто погружен в свои размышления и жизнь, ему вообще безразличны другие люди. И вот я придумала серию с этими прерафаэлитами-маргиналами.

Вообще все, что нас раздражает, дает немало материала для работы. Мы можем отрефлексировать большой объем информации о себе на основе того, что нас волнует. Это нужно рассматривать как что-то новое, с чем можно работать.

Разговаривала Риана Абдулаева

Перевод с украинского: Мила Кац 

Обложка: со страницы художницы